Неточные совпадения
Нетерпеливо платят вперед деньги и на публичной кровати, еще не остывшей от тела предшественника, совершают бесцельно самое великое и прекрасное из мировых таинств — таинство зарождения новой жизни, И женщины с равнодушной готовностью, с однообразными
словами, с заученными профессиональными движениями удовлетворяют, как машины, их желаниям, чтобы тотчас же после них, в ту же ночь, с теми же
словами, улыбками и жестами принять третьего, четвертого, десятого мужчину, нередко уже ждущего
своей очереди в общем зале.
— Ах, и не рассказывайте, — вздыхает Анна Марковна, отвесив
свою нижнюю малиновую губу и затуманив
свои блеклые глаза. — Мы нашу Берточку, — она в гимназии Флейшера, — мы нарочно держим ее в городе, в почтенном семействе. Вы понимаете, все-таки неловко. И вдруг она из гимназии приносит такие
слова и выражения, что я прямо аж вся покраснела.
Более всего ей нравится в романах длинная, хитро задуманная и ловко распутанная интрига, великолепные поединки, перед которыми виконт развязывает банты у
своих башмаков в знак того, что он не намерен отступить ни на шаг от
своей позиции, и после которых маркиз, проткнувши насквозь графа, извиняется, что сделал отверстие в его прекрасном новом камзоле; кошельки, наполненные золотом, небрежно разбрасываемые налево и направо главными героями, любовные приключения и остроты Генриха IV, —
словом, весь этот пряный, в золоте и кружевах, героизм прошедших столетий французской истории.
— Да нет, черт побери, я пойду и приволоку его сюда. Честное
слово, они оба славные ребята — и Борис и Васька. Но еще молоды и на
свой собственный хвост лают. Я иду за ними и ручаюсь, что Борис извинится.
— Дорогая Елена Викторовна, — горячо возразил Чаплинский, — я для вас готов все сделать. Говорю без ложного хвастовства, что отдам
свою жизнь по вашему приказанию, разрушу
свою карьеру и положение по вашему одному знаку… Но я не рискую вас везти в эти дома. Русские нравы грубые, а то и просто бесчеловечные нравы. Я боюсь, что вас оскорбят резким, непристойным
словом или случайный посетитель сделает при вас какую-нибудь нелепую выходку…
Всех этих
слов о дружбе, братстве и товариществе она не могла осмыслить
своим куриным мозгом и простой крестьянской душой.
Откуда происходила эта его влиятельность, вряд ли кто-нибудь мог бы объяснить себе: от его ли самоуверенной внешности, от умения ли схватить и выразить в общих
словах то раздробленное и неясное, что смутно ищется и желается большинством, или оттого, что
свои заключения всегда приберегал к самому нужному моменту.
— Мне решительно все равно, что обо мне станут говорить знакомые и незнакомые, а от
своего намерения спасти, — извините за дурацкое
слово, которое сорвалось, — от намерения ободрить, поддержать эту девушку я не откажусь.
Но она, давно уже потерявшая в учреждении Анны Марковны
свою волю, обезличенная, готовая идти вслед за всяким чужим зовом, не сказала ему ни
слова и пошла вслед за ним.
Окончив допрашивать, переписывать и ругать скверными
словами кучу оборванцев, забранных ночью для вытрезвления и теперь отправляемых по
своим участкам, он откинулся на спинку дивана, заложил руки за шею и так крепко потянулся всей
своей огромной богатырской фигурой, что у него затрещали все связки и суставы.
Попавший в беду Симановский сказал несколько общих утешительных
слов таким рассудительным басом, каким в старинных комедиях говорили благородные отцы, и увел
своих дам.
Благоговея всегда перед твердостью
слов и решений Симановского, Лихонин, однако, догадывался и чутьем понимал истинное его отношение к Любке, и в
своем желании освободиться, стряхнуть с себя случайный и непосильный Груз, он ловил себя на гаденькой мысли: «Она нравится Симановскому, а ей разве не все равно: он, или я, или третий? Объяснюсь-ка я с ним начистоту и уступлю ему Любку по-товарищески. Но ведь не пойдет дура. Визг подымет».
Лихонин, по ее
словам, взял ее к себе только для того, чтобы увлечь, соблазнить, попользоваться, сколько хватит, ее глупостью, а потом бросить. А она, дура, сделалась и взаправду в него влюбимшись, а так как она его очень ревновала ко всем этим кудлатым в кожаных поясах, то он и сделал подлость: нарочно подослал
своего товарища, сговорился с ним, а тот начал обнимать Любку, а Васька вошел, увидел и сделал большой скандал и выгнал Любку на улицу.
Генеральша, всегда такая приличная и сдержанная, кричала в
своем будуаре на синьориту Аниту, топала ногами и ругалась извозчичьими
словами: синьорита была беременна на пятом месяце.
Она прибавила свет, вернулась на
свое место и села в
своей любимой позе — по-турецки. Оба молчали. Слышно было, как далеко, за несколько комнат, тренькало разбитое фортепиано, несся чей-то вибрирующий смех, а с другой стороны — песенка и быстрый веселый разговор.
Слов не было слышно. Извозчик громыхал где-то по отдаленной улице…
— А скажи, душенька, — спросила она еле слышно, так, что кадет с трудом разбирал ее
слова, — скажи еще одно: а то, что ты платил деньги, эти поганые два рубля, — понимаешь? — платил за любовь, за то, чтобы я тебя ласкала, целовала, отдавала бы тебе
свое тело, — за это платить тебе не стыдно было? никогда?
Женька долго теребила
свой носовой платок и глядела себе на кончики туфель, точно собираясь с силами. Ею овладела робость — никак не приходили на ум нужные, важные
слова. Платонов пришел ей на помощь...
Я отдала ему деньги, показала ему
свою болезнь,
словом, была дура дурой.
И, когда они уже все приближались к
своему дому, Тамара вдруг задумчиво произнесла странные, зловещие
слова...
Неточные совпадения
Богат, хорош собою, Ленский // Везде был принят как жених; // Таков обычай деревенский; // Все дочек прочили
своих // За полурусского соседа; // Взойдет ли он, тотчас беседа // Заводит
слово стороной // О скуке жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (Бог мой!): // Приди в чертог ко мне златой!..
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних
слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с
своей душой // Был недоволен сам собой.
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там?
своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих
словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Мне памятно другое время! // В заветных иногда мечтах // Держу я счастливое стремя… // И ножку чувствую в руках; // Опять кипит воображенье, // Опять ее прикосновенье // Зажгло в увядшем сердце кровь, // Опять тоска, опять любовь!.. // Но полно прославлять надменных // Болтливой лирою
своей; // Они не стоят ни страстей, // Ни песен, ими вдохновенных: //
Слова и взор волшебниц сих // Обманчивы… как ножки их.
Певец Пиров и грусти томной, // Когда б еще ты был со мной, // Я стал бы просьбою нескромной // Тебя тревожить, милый мой: // Чтоб на волшебные напевы // Переложил ты страстной девы // Иноплеменные
слова. // Где ты? приди:
свои права // Передаю тебе с поклоном… // Но посреди печальных скал, // Отвыкнув сердцем от похвал, // Один, под финским небосклоном, // Он бродит, и душа его // Не слышит горя моего.