Неточные совпадения
По давнему обычаю, горничные заведения ранним утром, пока их барышни еще спят, купили
на базаре целый воз осоки и разбросали ее длинную, хрустящую под
ногами, толстую траву повсюду: в коридорах, в кабинетах, в зале.
Девицы возвращаются в дом, забираются
на кухню и долго сидят там
на табуретах, созерцая сердитую кухарку Прасковью, болтая
ногами и молча грызя семечки.
Нюра хохочет визгливо
на всю Яму и валится
на подоконник, брыкая
ногами в высоких черных чулках. Потом, перестав смеяться, она сразу делает круглые удивленные глаза и говорит шепотом...
Все девицы, кроме гордой Жени, высовываются из окон. Около треппелевского подъезда действительно стоит лихач. Его новенькая щегольская пролетка блестит свежим лаком,
на концах оглобель горят желтым светом два крошечных электрических фонарика, высокая белая лошадь нетерпеливо мотает красивой головой с голым розовым пятном
на храпе, перебирает
на месте
ногами и прядет тонкими ушами; сам бородатый, толстый кучер сидит
на козлах, как изваяние, вытянув прямо вдоль колен руки.
Почему-то он был сумрачен, хромал
на правую
ногу и старался как можно меньше обращать
на себя внимание: должно быть, его профессиональные дела находились в это время в плохом обороте.
И когда вышли
на берег, то у каждого горели ладони от весел, приятно ныли мускулы рук и
ног, и во всем теле была блаженная бодрая усталость.
а Эмма Эдуардовна и Зося изо всех сил уговаривали их не безобразничать. Ванька-Встанька мирно дремал
на стуле, свесив вниз голову, положив одну длинную
ногу на другую и обхватив сцепленными руками острое колено.
Понимаете: сидит
на стуле, надевает панталоны, никак не попадет
ногой, куда следует, и орет
на весь дом: «Безобразие!
И вот, когда я глядел
на эту милую сцену и подумал, что через полчаса этот самый постовой будет в участке бить
ногами в лицо и в грудь человека, которого он до сих пор ни разу в жизни не видал и преступление которого для него совсем неизвестно, то — вы понимаете! мне стало невыразимо жутко и тоскливо.
Прокурор, который присутствовал при последнем туалете преступника, видит, что тот надевает башмаки
на босу
ногу, и — болван! — напоминает: «А чулки-то?» А тот посмотрел
на него и говорит так раздумчиво: «Стоит ли?» Понимаете: эти две коротеньких реплики меня как камнем по черепу!
Вернулся Платонов с Пашей.
На Пашу жалко и противно было смотреть. Лицо у нее было бледно, с синим отечным отливом, мутные полузакрытые глаза улыбались слабой, идиотской улыбкой, открытые губы казались похожими
на две растрепанные красные мокрые тряпки, и шла она какой-то робкой, неуверенной походкой, точно делая одной
ногой большой шаг, а другой — маленький. Она послушно подошла к дивану и послушно улеглась головой
на подушку, не переставая слабо и безумно улыбаться. Издали было видно, что ей холодно.
— Пусть идет, — сказал Володя Павлов из-за плеча Кати, сидевшей, болтая
ногами, у него
на коленях.
Началась настоящая русская громкая и непонятная бестолочь. Розовый, белокурый, миловидный Толпыгин играл
на пианино сегидилью из «Кармен», а Ванька-Встанька плясал под нее камаринского мужика. Подняв кверху узкие плечи, весь искособочившись, растопырив пальцы опущенных вниз рук, он затейливо перебирал
на месте длинными, тонкими
ногами, потом вдруг пронзительно ухал, вскидывался и выкрикивал в такт своей дикой пляски...
Женя сидела с
ногами на диване, обхватив колени руками. И опять Платонова поразил мрачный огонь ее глубоких глаз, точно запавших под темными бровями, грозно сдвинутыми сверху вниз, к переносью.
Просто-напросто все злоключения сами собой стали учащаться, наворачиваться друг
на друга, шириться и расти, подобно тому, как маленький снежный комочек, толкаемый
ногами ребят, сам собою, от прилипающего к нему талого снега, становится все больше, больше вырастает выше человеческого роста и, наконец, одним последним небольшим усилием свергается в овраг и скатывается вниз огромной лавиной.
Замолчала Тамара, замолчала Манька Скандалистка, и вдруг Женька, самая неукротимая из всех девушек, подбежала к артистке, упала
на колени и зарыдала у нее в
ногах.
Как пьяный, тяжело дыша, с открытым ртом, шатаясь
на трясущихся
ногах, он подошел к кровати.
У него болела голова, а руки и
ноги казались какими-то чужими, ненужными, к тому же
на улице с утра шел мелкий и точно грязный дождь.
Искусство владеть этим инструментом, сулившим, судя по объявлению, три рубля в день чистого заработка его владельцу, оказалось настолько нехитрым, что Лихонин, Соловьев и Нижерадзе легко овладели им в несколько часов, а Лихонин даже ухитрился связать целый чулок необыкновенной прочности и таких размеров, что он оказался бы велик даже для
ног Минина и Пожарского, что в Москве,
на Красной площади.
Одна из девиц, красная, толстая и басистая, у которой всего-навсего были в лице только пара красных щек, из которых смешно выглядывал намек
на вздернутый нос и поблескивала из глубины пара черных изюминок-глазок, все время рассматривала Любку с
ног до головы, точно сквозь воображаемый лорнет, водя по ней ничего не говорящим, но презрительным взглядом.
Женька же до самой ночи сидела, скрестив по-турецки
ноги,
на своей постели, отказалась от обеда и выгоняла вон всех подруг, которые заходили к ней.
Да и то надо сказать, разве Коля, подобно большинству его сверстников, не видал, как горничная Фрося, такая краснощекая, вечно веселая, с
ногами твердости стали (он иногда, развозившись, хлопал ее по спине), как она однажды, когда Коля случайно быстро вошел в папин кабинет, прыснула оттуда во весь дух, закрыв лицо передником, и разве он не видал, что в это время у папы было лицо красное, с сизым, как бы удлинившимся носом, и Коля подумал: «Папа похож
на индюка».
Генеральша, всегда такая приличная и сдержанная, кричала в своем будуаре
на синьориту Аниту, топала
ногами и ругалась извозчичьими словами: синьорита была беременна
на пятом месяце.
Коля Гладышев был не один, а вместе с товарищем-одноклассником Петровым, который впервые переступал порог публичного дома, сдавшись
на соблазнительные уговоры Гладышева. Вероятно, он в эти минуты находился в том же диком, сумбурном, лихорадочном состоянии, которое переживал полтора года тому назад и сам Коля, когда у него тряслись
ноги, пересыхало во рту, а огни ламп плясали перед ним кружащимися колесами.
— Никак нельзя было урваться — лагери. Сама знаешь… По двадцать верст приходилось в день отжаривать. Целый день ученье и ученье: полевое, строевое, гарнизонное. С полной выкладкой. Бывало, так измучаешься с утра до ночи, что к вечеру
ног под собой не слышишь…
На маневрах тоже были… Не сахар…
«И вот я его сейчас заражу, как и всех других, — думала Женька, скользя глубоким взглядом по его стройным
ногам, красивому торсу будущего атлета и по закинутым назад рукам,
на которых, выше сгиба локтя, выпукло, твердо напряглись мышцы.
Он, молча и не оглядываясь
на Женьку, стал торопливо одеваться, не попадая
ногами в одежду. Руки его тряслись, и нижняя челюсть прыгала так, что зубы стучали нижние о верхние, а Женька говорила с поникнутой головой...
Около того места, где они только что сидели под каргиной, собрались все обитатели дома Анны Марковны и несколько посторонних людей. Они стояли тесной кучкой, наклонившись вниз. Коля с любопытством подошел и, протиснувшись немного, заглянул между головами:
на полу, боком, как-то неестественно скорчившись, лежал Ванька-Встанька. Лицо у него было синее, почти черное. Он не двигался и лежал странно маленький, съежившись, с согнутыми
ногами. Одна рука была у него поджата под грудь, а другая откинута назад.
А до этого дня, просыпаясь по утрам в своем логовище
на Темниковской, — тоже по условному звуку фабричного гудка, — он в первые минуты испытывал такие страшные боли в шее, спине, в руках и
ногах, что ему казалось, будто только чудо сможет заставить его встать и сделать несколько шагов.
Тебе стоит только пальцем пошевельнуть, чтобы видеть у своих
ног сотни мужчин, покорных, готовых для тебя
на подлость,
на воровство,
на растрату…
Гляжу — вот я
на тебя,
на стол,
на бутылку,
на свои руки,
ноги и думаю, что все это одинаково и все ни к чему…
Великая артистка лежала
на огромной тахте, покрытой прекрасным текинским ковром и множеством шелковых подушечек и цилиндрических мягких ковровых валиков.
Ноги ее были укутаны серебристым нежным мехом. Пальцы рук, по обыкновению, были украшены множеством колец с изумрудами, притягивавшими глаза своей глубокой и нежной зеленью.
Он, кряхтя, но все-таки с легкостью, удивительною для его возраста, поднял труп Женьки за
ноги и взвалил его
на спину головой вниз, точно это была мясная туша или мешок с картофелем.
Тем не менее почти из всех дверей повысыпали
на перекресток их обитательницы, в чем были: в туфлях
на босу
ногу, в ночных сорочках, с платочками
на головах; крестились, вздыхали, утирали глаза платками и краями кофточек.
Он убил ее, и когда посмотрел
на ужасное дело своих рук, то вдруг почувствовал омерзительный, гнусный, подлый страх. Полуобнаженное тело Верки еще трепетало
на постели.
Ноги у Дилекторского подогнулись от ужаса, но рассудок притворщика, труса и мерзавца бодрствовал: у него хватило все-таки настолько мужества, чтобы оттянуть у себя
на боку кожу над ребрами и прострелить ее. И когда он падал, неистово закричав от боли, от испуга и от грома выстрела, то по телу Верки пробежала последняя судорога.
Неточные совпадения
Перескажу простые речи // Отца иль дяди-старика, // Детей условленные встречи // У старых лип, у ручейка; // Несчастной ревности мученья, // Разлуку, слезы примиренья, // Поссорю вновь, и наконец // Я поведу их под венец… // Я вспомню речи неги страстной, // Слова тоскующей любви, // Которые в минувши дни // У
ног любовницы прекрасной // Мне приходили
на язык, // От коих я теперь отвык.
Увы,
на разные забавы // Я много жизни погубил! // Но если б не страдали нравы, // Я балы б до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки; только вряд // Найдете вы в России целой // Три пары стройных женских
ног. // Ах! долго я забыть не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце мне.
Желать обнять у вас колени // И, зарыдав, у ваших
ног // Излить мольбы, признанья, пени, // Всё, всё, что выразить бы мог, // А между тем притворным хладом // Вооружать и речь и взор, // Вести спокойный разговор, // Глядеть
на вас веселым взглядом!..
Всё хлопает. Онегин входит, // Идет меж кресел по
ногам, // Двойной лорнет скосясь наводит //
На ложи незнакомых дам; // Все ярусы окинул взором, // Всё видел: лицами, убором // Ужасно недоволен он; // С мужчинами со всех сторон // Раскланялся, потом
на сцену // В большом рассеянье взглянул, // Отворотился — и зевнул, // И молвил: «Всех пора
на смену; // Балеты долго я терпел, // Но и Дидло мне надоел».
О, кто б немых ее страданий // В сей быстрый миг не прочитал! // Кто прежней Тани, бедной Тани // Теперь в княгине б не узнал! // В тоске безумных сожалений // К ее
ногам упал Евгений; // Она вздрогнула и молчит // И
на Онегина глядит // Без удивления, без гнева… // Его больной, угасший взор, // Молящий вид, немой укор, // Ей внятно всё. Простая дева, // С мечтами, сердцем прежних дней, // Теперь опять воскресла в ней.