Неточные совпадения
Через десять
минут оба возвращаются, не глядя друг
на друга. Рука Кербеша хрустит в кармане новенькой сторублевой. Разговор о совращенной девушке более не возобновляется. Околоточный, поспешно допивая бенедиктин, жалуется
на нынешнее падение нравов...
Одну
минуту он совсем уж было остановился
на Жене, но только дернулся
на стуле и не решился: по ее развязному, недоступному и небрежному виду и по тому, как она искренно не обращала
на него никакого внимания, он догадывался, что она — самая избалованная среди всех девиц заведения, привыкшая, чтобы
на нее посетители шире тратились, чем
на других.
Через пять
минут она ушла от него, пряча
на ходу в чулок заработанные деньги,
на которые, как
на первый почин, она предварительно поплевала, по суеверному обычаю. Ни о содержании, ни о симпатичности не было больше речи. Немец остался недоволен холодностью Маньки и велел позвать к себе экономку.
Я, когда разговариваю один
на один с Симеоном, — а говорим мы с ним подолгу и неторопливо так, часами, — я испытываю
минутами настоящий страх.
Актер стал рассказывать похабные анекдоты, высыпая их как из мешка, и женщины визжали от восторга, сгибались пополам от смеха и отваливались
на спинки кресел. Вельтман, долго шептавшийся с Пашей, незаметно, под шумок, ускользнул из кабинета, а через несколько
минут после него ушла и Паша, улыбаясь своей тихой, безумной и стыдливой улыбкой.
В эти
минуты он очень был похож
на гуртовщика, который везет убойный скот по железной дороге и
на станции заходит поглядеть
на него и задать корму.
— Так что, Женечка, к Ванде приехали их превосходительство. Позвольте им уйти
на десять
минут.
— Ничего. Не обращай внимания, — ответил тот вслух. — А впрочем, выйдем отсюда. Я тебе сейчас же все расскажу. Извините, Любочка, я только
на одну
минуту. Сейчас вернусь, устрою вас, а затем испарюсь, как дым.
И в эту
минуту он сам
на себе испытал, как тяжело бывает утром воочию увидеть результаты сделанной вчера ночью глупости.
Затем надо вновь налить чайник до четверти его объема, оставить
на подносе, прикрыть сверху полотенцем и так продержать три с половиной
минуты.
Как это ни покажется неправдоподобным, но Соловьев в критические
минуты отдавал
на хранение татарам некоторые книги и брошюры.
— А ведь и в самом деле, — вмешался Лихонин, — ведь мы не с того конца начали дело. Разговаривая о ней в ее присутствии, мы только ставим ее в неловкое положение. Ну, посмотрите, у нее от растерянности и язык не шевелится. Пойдем-ка, Люба, я тебя провожу
на минутку домой и вернусь через десять
минут. А мы покамест здесь без тебя обдумаем, что и как. Хорошо?
Через несколько
минут он вернулся и сел
на свое место. Он чувствовал, что без него что-то говорили о нем, и тревожно обежал глазами товарищей. Потом, положив руки
на стол, он начал...
Да и, должно быть, он понимал, — а надо сказать, что эти восточные человеки, несмотря
на их кажущуюся наивность, а может быть, и благодаря ей, обладают, когда захотят, тонким душевным чутьем, — понимал, что, сделав хотя бы только
на одну
минуту Любку своей любовницей, он навсегда лишится этого милого, тихого семейного вечернего уюта, к которому он так привык.
И это систематическое, хладнокровное, злобное избиение продолжалось
минуты две. Женька, смотревшая сначала молча, со своим обычным злым, презрительным видом, вдруг не выдержала: дико завизжала, кинулась
на экономку, вцепилась ей в волосы, сорвала шиньон и заголосила в настоящем истерическом припадке...
Этот пожилой, степенный и величественный человек, тайный продавец казенных свечей, был очень удобным гостем, потому что никогда не задерживался в доме более сорока
минут, боясь пропустить свой поезд, да и то все время поглядывал
на часы. Он за это время аккуратно выпивал четыре бутылки пива и, уходя, непременно давал полтинник девушке
на конфеты и Симеону двадцать копеек
на чай.
Коля Гладышев был не один, а вместе с товарищем-одноклассником Петровым, который впервые переступал порог публичного дома, сдавшись
на соблазнительные уговоры Гладышева. Вероятно, он в эти
минуты находился в том же диком, сумбурном, лихорадочном состоянии, которое переживал полтора года тому назад и сам Коля, когда у него тряслись ноги, пересыхало во рту, а огни ламп плясали перед ним кружащимися колесами.
Уже одетые, они долго стояли в открытых дверях, между коридором и спальней, и без слов, грустно глядели друг
на друга. И Коля не понимал, но чувствовал, что в эту
минуту в его душе совершается один из тех громадных переломов, которые властно сказываются
на всей жизни. Потом он крепко пожал Жене руку и сказал...
А до этого дня, просыпаясь по утрам в своем логовище
на Темниковской, — тоже по условному звуку фабричного гудка, — он в первые
минуты испытывал такие страшные боли в шее, спине, в руках и ногах, что ему казалось, будто только чудо сможет заставить его встать и сделать несколько шагов.
«Сергей Иваныч. Простите, что я вас без — покою. Мне нужно с вами поговорить по очень, очень важному делу. Не стала бы тревожить, если бы Пустяки. Всего только
на 10
минут. Известная вам Женька от Анны Марковны».
— А я всех, именно всех! Скажите мне, Сергей Иванович, по совести только скажите, если бы вы нашли
на улице ребенка, которого кто-то обесчестил, надругался над ним… ну, скажем, выколол бы ему глаза, отрезал уши, — и вот вы бы узнали, что этот человек сейчас проходит мимо вас и что только один бог, если только он есть, смотрит не вас в эту
минуту с небеси, — что бы вы сделали?
Для проформы он приказал отнести Женьку в ее бывшую комнату и пробовал при помощи того же Симеона произвести искусственное дыхание, но
минут через пять махнул рукой, поправил свое скривившееся
на носу пенсне и сказал...
Эмма Эдуардовна первая нашла записку, которую оставила Женька у себя
на ночном столике.
На листке, вырванном из приходо-расходной книжки, обязательной для каждой проститутки, карандашом, наивным круглым детским почерком, по которому, однако, можно было судить, что руки самоубийцы не дрожали в последние
минуты, было написано...
Услужающий мальчишка, судя по его изысканной и галантной готовности, давно уже знавший Тамару, ответил, что «никак нет-с; оне — Семен Игнатич — еще не были и, должно быть, не скоро еще будут, потому как оне вчера в „Трансвале“ изволили кутить, играли
на бильярде до шести часов утра, и что теперь оне, по всем вероятиям, дома, в номерах „Перепутье“, и что ежели барышня прикажут, то к ним можно сей
минуту спорхнуть».
Через пять
минут он заснул, сидя в кресле, откинувшись
на его спинку головой и отвесив нижнюю челюсть. Тамара выждала некоторое время и принялась его будить. Он был недвижим. Тогда она взяла зажженную свечу и, поставив ее
на подоконник окна, выходившего
на улицу, вышла в переднюю и стала прислушиваться, пока не услышала легких шагов
на лестнице. Почти беззвучно отворила она дверь и пропустила Сеньку, одетого настоящим барином, с новеньким кожаным саквояжем в руках.
Через десять
минут они вдвоем спустились с лестницы, прошли нарочно по ломаным линиям несколько улиц и только в старом городе наняли извозчика
на вокзал и уехали из города с безукоризненными паспортами помещика и помещицы дворян Ставницких. О них долго не было ничего слышно, пока, спустя год, Сенька не попался в Москве
на крупной краже и не выдал
на допросе Тамару. Их обоих судили и приговорили к тюремному заключению.