Неточные совпадения
— Странная ты девушка, Тамара. Вот гляжу
я на тебя и удивляюсь. Ну,
я понимаю, что эти дуры, вроде Соньки, любовь крутят. На то они и дуры. А ведь ты,
кажется, во всех золах печена, во всех щелоках стирана, а тоже позволяешь себе этакие глупости. Зачем ты эту рубашку вышиваешь?
— Что это, в самом деле, за хамство!
Кажется,
я бежать не собираюсь отсюда. И потом разве вы не умеете разбирать людей? Видите, что к вам пришел человек порядочный, в форме, а не какой-нибудь босяк. Что за назойливость такая!
— Оставь
меня в покое, Лихонин. По-моему, господа, это прямое и явное свинство — то, что вы собираетесь сделать.
Кажется, так чудесно, мило и просто провели время,так нет, вам непременно надо, как пьяным скотам, полезть в помойную яму. Не поеду
я.
— А вы что же не пьете? — обратился Ярченко к репортеру Платонову. — Позвольте…
Я не ошибаюсь? Сергей Иванович,
кажется?
— Очень, очень рад, — приветливо ответил Платонов и вдруг поглядел на Лихонина со светлой, почти детской улыбкой, которая скрасила его некрасивое, скуластое лицо. — Вы
мне тоже сразу понравились. И когда
я увидел вас еще там, у Дорошенки,
я сейчас же подумал, что вы вовсе не такой шершавый, каким
кажетесь.
— Что за странная фантазия! — сказал Ярченко. — И это вы добровольно? Или… Простите,
я боюсь
показаться вам нескромным… может быть, в это время… крайняя нужда?..
— А-а!
Я,
кажется, начинаю понимать! — просиял Ярченко. — Наш новый друг, — извините за маленькую фамильярность, — по-видимому, собирает бытовой материал? И, может быть, через несколько лет мы будем иметь удовольствие прочитать…
И почему
мне сегодня
кажется, что
я сам виноват в зле проституции, — виноват своим молчанием, своим равнодушием, своим косвенным попустительством?
— Немедленно все вычистить! Чтобы блестело, как зеркало! Тебя Тимофей,
кажется? Так ты
меня должен знать: за
мной труд никогда не пропадет. Чтобы блестело, как зеркало.
—
Кажется, мадам Барсукова, мы с вами не в первый раз имеем дело. Обманывать
я вас не буду и сейчас же ее привезу сюда. Только прошу вас не забыть, что вы моя тетка, и в этом направлении, пожалуйста, работайте.
Я не пробуду здесь, в городе, более чем три дня.
Дети мои,
кажется, у нас никогда не было случая, чтобы мы пускались друг с другом в откровенности, а вот
я вам скажу, что
меня, когда
мне было десять с половиной лет, моя собственная мать продала в городе Житомире доктору Тарабукину.
— Вы уж, ради бога, на
меня не сердитесь… Ведь вас Василь Василич?.. Не сердитесь, миленький Василь Василич…
Я, право же, скоро выучусь,
я ловкая. И что же это вы
мне всё — вы да вы?
Кажется, не чужие теперь?
Все-таки — вы для
меня самые близкие люди и, конечно, не так глупы и неопытны, как с первого взгляда
кажетесь.
И, значит, бедная Люба при первой же несправедливости, при первой неудаче легче и охотнее пойдет туда же, откуда
я ее извлек, если еще не хуже, потому что это для нее и не так страшно и привычно, а может быть, даже от господского обращения и в охотку
покажется.
— Какая ты глупая! Ну зачем же все ходят? Разве
я тоже не мужчина? Ведь,
кажется,
я в таком возрасте, когда у каждого мужчины созревает… ну, известная потребность… в женщине… Ведь не заниматься же
мне всякой гадостью!
— Свет велик… А
я жизнь люблю!.. Вот
я так же и в монастыре, жила, жила, пела антифоны и залостойники, пока не отдохнула, не соскучилась вконец, а потом сразу хоп! и в кафешантан… Хорош скачок? Так и отсюда… В театр пойду, в цирк, в кордебалет… а больше, знаешь, тянет
меня, Женечка, все-таки воровское дело… Смелое, опасное, жуткое и какое-то пьяное… Тянет!.. Ты не гляди на
меня, что
я такая приличная и скромная и могу
казаться воспитанной девицей.
Я совсем-совсем другая.
Впрочем,
кажется,
мне вас не приходится учить.
— О, если хотите, милая Тамара,
я ничего не имею против вашей прихоти. Только для чего? Мертвому человеку это не поможет и не сделает его живым. Выйдет только одна лишь сентиментальность… Но хорошо! Только ведь вы сами знаете, что по вашему закону самоубийц не хоронят или, —
я не знаю наверное, —
кажется, бросают в какую-то грязную яму за кладбищем.
— Здравствуйте, моя дорогая! — сказала она немножко в нос, слабым, бледным голосом, с расстановкой, как говорят на сцене героини, умирающие от любви и от чахотки. — Присядьте здесь…
Я рада вас видеть… Только не сердитесь, —
я почти умираю от мигрени и от моего несчастного сердца. Извините, что говорю с трудом.
Кажется,
я перепела и утомила голос…
—
Я не могу сейчас всего сообразить как следует, — сказала она, помолчав. — Но если человек чего-нибудь сильно хочет, он достигнет, а
я хочу всей душой исполнить ваше желание. Постойте, постойте!..
Кажется,
мне приходит в голову великолепная мысль… Ведь тогда, в тот вечер, если не ошибаюсь, с нами были, кроме
меня и баронессы…
— Гм… гм… Если не ошибаюсь — Номоканон, правило сто семьдесят… сто семьдесят… сто семьдесят… восьмое… Позвольте,
я его,
кажется, помню наизусть… Позвольте!.. Да, так! «Аще убиет сам себя человек, не поют над ним, ниже поминают его, разве аще бяше изумлен, сиречь вне ума своего»… Гм… Смотри святого Тимофея Александрийского… Итак, милая барышня, первым делом… Вы, говорите, что с петли она была снята вашим доктором, то есть городским врачом… Фамилия?..
—
Кажется,
я с ним встречался где-то… Хорошо!.. Кто в вашем участке околоточный надзиратель?
Неточные совпадения
Как грустно
мне твое явленье, // Весна, весна! пора любви! // Какое томное волненье // В моей душе, в моей крови! // С каким тяжелым умиленьем //
Я наслаждаюсь дуновеньем // В лицо
мне веющей весны // На лоне сельской тишины! // Или
мне чуждо наслажденье, // И всё, что радует, живит, // Всё, что ликует и блестит, // Наводит скуку и томленье // На душу мертвую давно, // И всё ей
кажется темно?
«Онегин,
я тогда моложе, //
Я лучше,
кажется, была, // И
я любила вас; и что же? // Что в сердце вашем
я нашла? // Какой ответ? одну суровость. // Не правда ль? Вам была не новость // Смиренной девочки любовь? // И нынче — Боже! — стынет кровь, // Как только вспомню взгляд холодный // И эту проповедь… Но вас //
Я не виню: в тот страшный час // Вы поступили благородно, // Вы были правы предо
мной. //
Я благодарна всей душой…
Среди поклонников послушных // Других причудниц
я видал, // Самолюбиво равнодушных // Для вздохов страстных и похвал. // И что ж нашел
я с изумленьем? // Они, суровым поведеньем // Пугая робкую любовь, // Ее привлечь умели вновь, // По крайней мере сожаленьем, // По крайней мере звук речей //
Казался иногда нежней, // И с легковерным ослепленьем // Опять любовник молодой // Бежал за милой суетой.
И вот по родственным обедам // Развозят Таню каждый день // Представить бабушкам и дедам // Ее рассеянную лень. // Родне, прибывшей издалеча, // Повсюду ласковая встреча, // И восклицанья, и хлеб-соль. // «Как Таня выросла! Давно ль //
Я,
кажется, тебя крестила? // А
я так на руки брала! // А
я так за уши драла! // А
я так пряником кормила!» // И хором бабушки твердят: // «Как наши годы-то летят!»
Покамест упивайтесь ею, // Сей легкой жизнию, друзья! // Ее ничтожность разумею // И мало к ней привязан
я; // Для призраков закрыл
я вежды; // Но отдаленные надежды // Тревожат сердце иногда: // Без неприметного следа //
Мне было б грустно мир оставить. // Живу, пишу не для похвал; // Но
я бы,
кажется, желал // Печальный жребий свой прославить, // Чтоб обо
мне, как верный друг, // Напомнил хоть единый звук.