Неточные совпадения
У него на совести несколько темных дел. Весь город знает, что два года тому назад он женился на богатой семидесятилетней старухе, а в прошлом году задушил ее; однако ему как-то удалось замять
это дело. Да и остальные четверо тоже видели кое-что в своей пестрой жизни. Но, подобно тому
как старинные бретеры не чувствовали никаких угрызений совести при воспоминании о своих жертвах, так и
эти люди глядят на темное и кровавое в своем прошлом,
как на неизбежные маленькие неприятности профессий.
— Так
как же, Фома Фомич? — спрашивает искательно хозяйка. —
Это же дело выеденного яйца не стоит… Ведь вам только слово сказать…
— Подумайте сами, мадам Шойбес, — говорит он, глядя на стол, разводя руками и щурясь, — подумайте,
какому риску я здесь подвергаюсь! Девушка была обманным образом вовлечена в
это… в
как его… ну, словом, в дом терпимости, выражаясь высоким слогом. Теперь родители разыскивают ее через полицию. Хорошо-с. Она попадает из одного места в другое, из пятого в десятое… Наконец след находится у вас, и главное, — подумайте! — в моем околотке! Что я могу поделать?
— Покраснеешь! — горячо соглашается околоточный. Да, да, да, я вас понимаю. Но, боже мой, куда мы идем! Куда мы только идем? Я вас спрашиваю, чего хотят добиться
эти революционеры и разные там студенты, или…
как их там? И пусть пеняют на самих себя. Повсеместно разврат, нравственность падает, нет уважения к родителям, Расстреливать их надо.
— А все-таки мой совет вам: вы
эту девицу лучше сплавьте куда-нибудь заблаговременно. Конечно, ваше дело, но
как хороший знакомый — предупреждаю-с.
— Тоже нашла сокровище. Вор несчастный. Приедет в заведение, точно полководец
какой.
Как еще он не бьет тебя. Воры, они
это любят. И обирает небось?
Она краснеет по всякому пустяку и в
это время становится особенно привлекательна,
как умеют быть привлекательны очень нежные блондинки с чувствительной кожей.
Но ни у кого нет аппетита благодаря сидячей жизни и неправильному сну, а также потому, что большинство девиц,
как институтки в праздник, уже успели днем послать в лавочку за халвой, орехами. рахат-лукумом, солеными огурцами и тянучками и
этим испортили себе аппетит.
Этот человек, отверженный из отверженных, так низко упавший,
как только может представить себе человеческая фантазия,
этот добровольный палач, обошелся с ней без грубости, но с таким отсутствием хоть бы намека на ласку, с таким пренебрежением и деревянным равнодушием,
как обращаются не с человеком, даже не с собакой или лошадью, и даже не с зонтиком, пальто или шляпой, а
как с каким-то грязным предметом, в котором является минутная неизбежная потребность, но который по миновании надобности становится чуждым, бесполезным и противным.
Всего ужаса
этой мысли толстая Катька не могла объять своим мозгом откормленной индюшки и потому плакала, —
как и ей самой казалось, — беспричинно и бестолково.
И
как бы то ни было, каждый вечер приносил с собою такое раздражающее, напряженное, пряное ожидание приключений, что всякая другая жизнь, после дома терпимости, казалась
этим ленивым, безвольным женщинам пресной и скучной.
А то целует-целует, да
как куснет за губы, так кровь аж и брызнет… я заплачу, а ему только
этого и нужно.
Подруги издеваются над нею и несколько презирают ее за
этот порок, точно
как за какую-то измену корпоративной вражде к мужчинам.
— У,
какой скупой, папашка! Вы где
это служите? Вы чиновники?
Эти деньги он отделял на женщин и тратил их медленно, со вкусом, стараясь
как можно более продлить и удешевить наслаждение.
— Потом, — сурово ответил педагог. —
Это от тебя самой будет зависеть. И потом:
какой же здесь у вас может быть лафит? Бурда какая-нибудь.
— Оставим
это. Так знаешь. Мари, я себе все время ищу вот такую девочку,
как ты, такую скромную и хорошенькую. Я человек состоятельный, я бы тебе нашел квартиру со столом, с отоплением, с освещением. И на булавки сорок рублей в месяц. Ты бы пошла?
Он знал, что Сонька была продана одному из скупщиков живого товара ее же матерью, знал много унизительных, безобразных подробностей о том,
как ее перепродавали из рук в руки, и его набожная, брезгливая, истинно еврейская душа корчилась и содрогалась при
этих мыслях, но тем не менее любовь была выше всего.
Почему-то он был сумрачен, хромал на правую ногу и старался
как можно меньше обращать на себя внимание: должно быть, его профессиональные дела находились в
это время в плохом обороте.
— Оставь меня в покое, Лихонин. По-моему, господа,
это прямое и явное свинство — то, что вы собираетесь сделать. Кажется, так чудесно, мило и просто провели время,так нет, вам непременно надо,
как пьяным скотам, полезть в помойную яму. Не поеду я.
— Но самое главное, — продолжал Ярченко, пропустив мимо ушей
эту шпильку, — самое главное то, что я вас всех видел сегодня на реке и потом там… на том берегу… с
этими милыми, славными девушками.
Какие вы все были внимательные, порядочные, услужливые, но едва только вы простились с ними, вас уже тянет к публичным женщинам. Пускай каждый из вас представит себе на минутку, что все мы были в гостях у его сестер и прямо от них поехали в Яму… Что? Приятно такое предположение?
Он так же,
как и Ярченко, знал хорошо цену популярности среди учащейся молодежи, и если даже поглядывал на людей с некоторым презрением, свысока, то никогда, ни одним движением своих тонких, умных, энергичных губ
этого не показывал.
— Если я вам не в тягость, я буду очень рад, — сказал он просто. — Тем более что у меня сегодня сумасшедшие деньги. «Днепровское слово» заплатило мне гонорар, а
это такое же чудо,
как выиграть двести тысяч на билет от театральной вешалки. Виноват, я сейчас…
— И тем более, — сказал Лихонин, пропуская вперед приват-доцента, — тем более что
этот дом хранит в себе столько исторических преданий. Товарищи! Десятки студенческих поколений смотрят на нас с высоты
этих вешалок, и, кроме того, в силу обычного права, дети и учащиеся здесь платят половину,
как в паноптикуме. Не так ли, гражданин Симеон?
— Ну уж
это выдумки про подругу! А главное, не лезь ты ко мне со своими нежностями. Сиди,
как сидят умные дети, вот здесь, рядышком на кресле, вот так. И ручки сложи!
— Ничего нет почетного в том, что я могу пить
как лошадь и никогда не пьянею, но зато я ни с кем и не ссорюсь и никого не задираю. Очевидно,
эти хорошие стороны моего характера здесь достаточно известны, а потому мне оказывают доверие.
Это внимание сказывалось в том,
как его слушали, в той торжественной бережности, с которой Тамара наливала ему рюмку, и в том,
как Манька Беленькая заботливо чистила для него грушу, и в удовольствии Зои, поймавшей ловко брошенный ей репортером через стол портсигар, в то время
как она напрасно просила папиросу у двух заговорившихся соседей, и в том, что ни одна из девиц не выпрашивала у него ни шоколаду, ни фруктов, и в их живой благодарности за его маленькие услуги и угощение.
В
этих незаметных пустяках совершенно растворяются такие чувства,
как обида, унижение, стыд.
А ведь он по-настоящему набожен и, я уверен, пойдет когда-нибудь в монахи и будет великим постником и молитвенником, и, черт его знает,
каким уродливым образом переплетется в его душе настоящий религиозный экстаз с богохульством, с кощунством, с какой-нибудь отвратительной страстью, с садизмом или еще с чем-нибудь вроде
этого?
— А Нинка говорит: я, говорит, ни за что с ним не останусь, хоть режьте меня на куски… всю, говорит, меня слюнями обмочил. Ну старик, понятно, пожаловался швейцару, а швейцар, понятно, давай Нинку бить. А Сергей Иваныч в
это время писал мне письмо домой, в провинцию, и
как услышал, что Нинка кричит…
—
Это какая же Нинка? — спросил с любопытством Рамзес. — Она здесь?
— Я сейчас очень живо вспомнил
этого старика,
как он в испуге бежал по коридору, захватив верхнюю одежду и башмаки…
Эта кровопийца, гиена, мегера и так далее… — самая нежная мать,
какую только можно себе представить.
Конечно, описываются городовые,
эти слуги произвола,
эти опричники современности, шагающие по колено в крови, или
как там еще пишут в
этих случаях?
Так
как девчонка вся переволновалась, и уже осипла от слез, и всех дичится — он,
этот самый «имеющийся постовой городовой», вытягивает вперед два своих черных, заскорузлых пальца, указательный и мизинец, и начинает делать девочке козу!
Прокурор, который присутствовал при последнем туалете преступника, видит, что тот надевает башмаки на босу ногу, и — болван! — напоминает: «А чулки-то?» А тот посмотрел на него и говорит так раздумчиво: «Стоит ли?» Понимаете:
эти две коротеньких реплики меня
как камнем по черепу!
Все мы проходим мимо
этих характерных мелочей равнодушно,
как слепые, точно не видя, что они валяются у нас под ногами.
Ах,
какая бы
это получилась громадная, потрясающая и правдивая книга.
Один большой писатель — человек с хрустально чистой душой и замечательным изобразительным талантом — подошел однажды к
этой теме, и вот все, что может схватить глаз внешнего, отразилось в его душе,
как в чудесном зеркале.
Эту светлую и смешную детскость я видел у самых опустившихся, самых старых девок, заезженных и искалеченных,
как извозчичьи клячи.
И тогда же он подумал (и впоследствии часто вспоминал об
этом), что никогда он не видел Женю такой блестяще-красивой,
как в
эту ночь.
— Э… послушайте…
как вас?..
Это, должно быть, и есть ваша любовница? Э? — И он концом сапога показал по направлению лежавшей Паши.
— Вы
как хотите, господа,
это дело вашего личного взгляда, но я принципиально ухожу вместе с Борисом. Пусть он там неправ и так далее, мы можем выразить ему порицание в своей интимной компании, но раз нашему товарищу нанесли обиду — я не могу здесь оставаться. Я ухожу.
— Да,
это верно, — сказал Ярченко. — Мне как-то навязали устроить
этот благотворительный спектакль в Народном театре. Смутно мелькает у меня в памяти и какое-то бритое гордое лицо, но…
Как быть, господа?
Ярченко послал через Симеона приглашение, и актер пришел и сразу же начал обычную актерскую игру. В дверях он остановился, в своем длинном сюртуке, сиявшем шелковыми отворотами, с блестящим цилиндром, который он держал левой рукой перед серединой груди,
как актер, изображающий на театре пожилого светского льва или директора банка. Приблизительно
этих лиц он внутренне и представлял себе.
Она поняла, медленно, едва заметно, опустила ресницы в знак согласия, и когда опять их подняла, то Платонова, который, почти не глядя, видел
этот немой разговор, поразило то выражение злобы и угрозы в ее глазах, с
каким она проводила спину уходившего Рамзеса.
— Нет, брат, ошибся! — сказал Лихонин и прищелкнул языком. — И не то, что я по убеждению или из принципа… Нет! Я,
как анархист, исповедываю, что чем хуже, тем лучше… Но, к счастию, я игрок и весь свой темперамент трачу на игру, поэтому во мне простая брезгливость говорит гораздо сильнее, чем
это самое неземное чувство. Но удивительно,
как совпали наши мысли. Я только что хотел тебя спросить о том же.
— Видишь ли, меня притягивает и интересует в
этой жизни ее…
как бы
это выразиться?.. ее страшная, обнаженная правда.
— Ну, положим!
Эти женщины врут,
как зеленые лошади. Поди-ка поговори с ней о ее первом падении. Такого наплетет.