Неточные совпадения
Одна
из девиц, Любка, босая,
в сорочке, с голыми
руками, некрасивая,
в веснушках, но крепкая и свежая телом, вышла во внутренний двор.
— Подумайте сами, мадам Шойбес, — говорит он, глядя на стол, разводя
руками и щурясь, — подумайте, какому риску я здесь подвергаюсь! Девушка была обманным образом вовлечена
в это…
в как его… ну, словом,
в дом терпимости, выражаясь высоким слогом. Теперь родители разыскивают ее через полицию. Хорошо-с. Она попадает
из одного места
в другое,
из пятого
в десятое… Наконец след находится у вас, и главное, — подумайте! —
в моем околотке! Что я могу поделать?
В одних нижних юбках и
в белых сорочках, с голыми
руками, иногда босиком, женщины бесцельно слоняются
из комнаты
в комнату, все немытые, непричесанные, лениво тычут указательным пальцем
в клавиши старого фортепиано, лениво раскладывают гаданье на картах, лениво перебраниваются и с томительным раздражением ожидают вечера.
Но он высвободился из-под ее
руки, втянув
в себя голову, как черепаха, и она без всякой обиды пошла танцевать с Нюрой. Кружились и еще три пары.
В танцах все девицы старались держать талию как можно прямее, а голову как можно неподвижнее, с полным безучастием на лицах, что составляло одно
из условий хорошего тона заведения. Под шумок учитель подошел к Маньке Маленькой.
Началась настоящая русская громкая и непонятная бестолочь. Розовый, белокурый, миловидный Толпыгин играл на пианино сегидилью
из «Кармен», а Ванька-Встанька плясал под нее камаринского мужика. Подняв кверху узкие плечи, весь искособочившись, растопырив пальцы опущенных вниз
рук, он затейливо перебирал на месте длинными, тонкими ногами, потом вдруг пронзительно ухал, вскидывался и выкрикивал
в такт своей дикой пляски...
Последний ушел Ярченко. Он ссылался на головную боль и усталость. Но едва он вышел
из дома, как репортер схватил за
руку Лихонина и быстро потащил его
в стеклянные сени подъезда.
Деньги миллионами так и текли ручьями
из одних
рук в другие, а
из этих
в третьи.
Тогда Горизонт доставал
из дорожной корзинки курицу, вареное мясо, огурцы и бутылку палестинского вина, не торопясь, с аппетитом закусывал, угощал жену, которая ела очень жеманно, оттопырив мизинчики своих прекрасных белых
рук, затем тщательно заворачивал остатки
в бумагу и не торопясь аккуратно укладывал их
в корзинку.
— Ну, скажем, содержанки или жены, — равнодушно возразил Кербеш и покрутил
в руках серебряный портсигар с монограммами и фигурками. — Я решительно ничего не могу для вас сделать… по крайней мере сейчас. Если вы желаете на ней жениться, представьте соответствующее разрешение своего университетского начальства. Если же вы берете на содержание, то подумайте, какая же тут логика? Вы берете девушку
из дома разврата для того, чтобы жить с ней
в развратном сожительстве.
— Вот — сказал он, протягивая
руки то по направлению к гостям, то к Любке, — вот, товарищи, познакомьтесь. Вы, Люба, увидите
в них настоящих друзей, которые помогут вам на вашем светлом пути, а вы, — товарищи Лиза, Надя, Саша и Рахиль, — вы отнеситесь как старшие сестры к человеку, который только что выбился
из того ужасного мрака,
в который ставит современную женщину социальный строй.
Он говорил, может быть, и не так, но во всяком случае приблизительно
в этом роде. Любка краснела, протягивала барышням
в цветных кофточках и
в кожаных кушаках
руку, неуклюже сложенную всеми пальцами вместе, потчевала их чаем с вареньем, поспешно давала им закуривать, но, несмотря на все приглашения, ни за что не хотела сесть. Она говорила: «Да-с, нет-с, как изволите». И когда одна
из барышень уронила на пол платок, она кинулась торопливо поднимать его.
Она была нерасчетлива и непрактична
в денежных делах, как пятилетний ребенок, и
в скором времени осталась без копейки, а возвращаться назад
в публичный дом было страшно и позорно. Но соблазны уличной проституции сами собой подвертывались и на каждом шагу лезли
в руки. По вечерам, на главной улице, ее прежнюю профессию сразу безошибочно угадывали старые закоренелые уличные проститутки. То и дело одна
из них, поравнявшись с нею, начинала сладким, заискивающим голосом...
Если каждый
из нас попробует положить, выражаясь пышно,
руку на сердце и смело дать себе отчет
в прошлом, то всякий поймает себя на том, что однажды,
в детстве, сказав какую-нибудь хвастливую или трогательную выдумку, которая имела успех, и повторив ее поэтому еще два, и пять, и десять раз, он потом не может от нее избавиться во всю свою жизнь и повторяет совсем уже твердо никогда не существовавшую историю, твердо до того, что
в конце концов верит
в нее.
Уже одетые, они долго стояли
в открытых дверях, между коридором и спальней, и без слов, грустно глядели друг на друга. И Коля не понимал, но чувствовал, что
в эту минуту
в его душе совершается один
из тех громадных переломов, которые властно сказываются на всей жизни. Потом он крепко пожал Жене
руку и сказал...
Теперь он был вторым номером. Наклоняясь ритмически вниз, он, не глядя, принимал
в обе
руки холодный, упругий, тяжелый арбуз, раскачивал его вправо и, тоже почти не глядя или глядя только краем глаза, швырял его вниз и сейчас же опять нагибался за следующим арбузом. И ухо его улавливало
в это время, как чмок-чмок… чмок-чмок… шлепались
в руках пойманные арбузы, и тотчас же нагибался вниз и опять бросал, с шумом выдыхая
из себя воздух — гхе… гхе…
Женька с утра была кротка и задумчива. Подарила Маньке Беленькой золотой браслет, медальон на тоненькой цепочке со своей фотографией и серебряный нашейный крестик. Тамару упросила взять на память два кольца: одно — серебряное раздвижное о трех обручах,
в средине сердце, а под ним две
руки, которые сжимали одна другую, когда все три части кольца соединялись, а другое —
из золотой тонкой проволоки с альмандином.
Эмма Эдуардовна первая нашла записку, которую оставила Женька у себя на ночном столике. На листке, вырванном
из приходо-расходной книжки, обязательной для каждой проститутки, карандашом, наивным круглым детским почерком, по которому, однако, можно было судить, что
руки самоубийцы не дрожали
в последние минуты, было написано...
И, приняв
из рук Тамары деньги, священник благословил кадило, подаваемое псаломщиком, и стал обходить с каждением тело покойницы. Потом, остановившись у нее
в головах, он кротким, привычно-печальным голосом возгласил...
Неточные совпадения
Татьяна
в лес; медведь за нею; // Снег рыхлый по колено ей; // То длинный сук ее за шею // Зацепит вдруг, то
из ушей // Златые серьги вырвет силой; // То
в хрупком снеге с ножки милой // Увязнет мокрый башмачок; // То выронит она платок; // Поднять ей некогда; боится, // Медведя слышит за собой, // И даже трепетной
рукой // Одежды край поднять стыдится; // Она бежит, он всё вослед, // И сил уже бежать ей нет.
— Нет, Платон Михайлович, — сказал Хлобуев, вздохнувши и сжавши крепко его
руку, — не гожусь я теперь никуды. Одряхлел прежде старости своей, и поясница болит от прежних грехов, и ревматизм
в плече. Куды мне! Что разорять казну! И без того теперь завелось много служащих ради доходных мест. Храни бог, чтобы из-за меня, из-за доставки мне жалованья прибавлены были подати на бедное сословие: и без того ему трудно при этом множестве сосущих. Нет, Платон Михайлович, бог с ним.
Держа
в руке чубук и прихлебывая
из чашки, он был очень хорош для живописца, не любящего страх господ прилизанных и завитых, подобно цирюльным вывескам, или выстриженных под гребенку.
Но господа средней
руки, что на одной станции потребуют ветчины, на другой поросенка, на третьей ломоть осетра или какую-нибудь запеканную колбасу с луком и потом как ни
в чем не бывало садятся за стол
в какое хочешь время, и стерляжья уха с налимами и молоками шипит и ворчит у них меж зубами, заедаемая расстегаем или кулебякой с сомовьим плёсом, [Сомовий плёс — «хвост у сома, весь
из жира».
И долго еще определено мне чудной властью идти об
руку с моими странными героями, озирать всю громадно несущуюся жизнь, озирать ее сквозь видный миру смех и незримые, неведомые ему слезы! И далеко еще то время, когда иным ключом грозная вьюга вдохновенья подымется
из облеченной
в святый ужас и
в блистанье главы и почуют
в смущенном трепете величавый гром других речей…