Неточные совпадения
— Покраснеешь! — горячо соглашается околоточный. Да, да, да, я вас понимаю. Но, боже мой, куда мы
идем! Куда мы только
идем? Я вас спрашиваю, чего хотят добиться эти революционеры и разные там студенты, или… как их там? И пусть пеняют на самих себя. Повсеместно разврат, нравственность падает, нет уважения
к родителям, Расстреливать их надо.
Девицы с некоторой гордостью рассказывали гостям о тапере, что он был в консерватории и
шел все время первым учеником, но так как он еврей и
к тому же заболел глазами, то ему не удалось окончить курса.
Но хозяйка дома и обе экономки всячески балуют Пашу и поощряют ее безумную слабость, потому что благодаря ей Паша
идет нарасхват и зарабатывает вчетверо, впятеро больше любой из остальных девушек, — зарабатывает так много, что в бойкие праздничные дни ее вовсе не выводят
к гостям «посерее» или отказывают им под предлогом Пашиной болезни, потому что постоянные хорошие гости обижаются, если им говорят, что их знакомая девушка занята с другим.
Но он высвободился из-под ее руки, втянув в себя голову, как черепаха, и она без всякой обиды
пошла танцевать с Нюрой. Кружились и еще три пары. В танцах все девицы старались держать талию как можно прямее, а голову как можно неподвижнее, с полным безучастием на лицах, что составляло одно из условий хорошего тона заведения. Под шумок учитель подошел
к Маньке Маленькой.
— Коли не любила бы, то не
пошла бы
к нему. Он, подлец, жениться обещал, а потом добился, чего ему нужно, и бросил.
— Позвольте-ка, ведь это наш сотрудник, — сказал Рамзес и
пошел здороваться с господином в сером костюме. Через минуту он подвел его
к стойке и познакомил с товарищами.
Платонов молча встал и
пошел к двери.
Вернулся Платонов с Пашей. На Пашу жалко и противно было смотреть. Лицо у нее было бледно, с синим отечным отливом, мутные полузакрытые глаза улыбались слабой, идиотской улыбкой, открытые губы казались похожими на две растрепанные красные мокрые тряпки, и
шла она какой-то робкой, неуверенной походкой, точно делая одной ногой большой шаг, а другой — маленький. Она послушно подошла
к дивану и послушно улеглась головой на подушку, не переставая слабо и безумно улыбаться. Издали было видно, что ей холодно.
Он быстро и гордо
пошел к дверям.
— Женечка, — позвала она, —
иди, там тебе белье принесли, посчитай. А тебя, Нюра, актер просит прийти
к нему на минуточку, выпить шампанского. Он с Генриеттой и с Маней Большой.
— Запишем. Теперь предположим другое — что ты являешься сюда как проповедник лучшей, честной жизни, вроде этакого спасителя погибающих душ. Знаешь, как на заре христианства иные святые отцы вместо того, чтобы стоять на столпе тридцать лет или жить в лесной пещере,
шли на торжища в дома веселья,
к блудницам и скоморохам. Но ведь ты не так?
Но если
к тому же еще вы воспламените ее воображение, влюбите ее в себя, то она за вами
пойдет всюду, куда хотите: на погром, на баррикаду, на воровство, на убийство.
Но дама повернулась
к нему спиной, взяла девочку за руку и
пошла с ней в купе, оставив Горизонта расшаркиваться и бормотать комплименты и извинения.
Сара покорно
пошла за ним, поддерживая неловкой рукой новое, должно быть, впервые надетое платье, изгибаясь и точно боясь прикоснуться
к двери или
к стене.
Сейчас же при входе в загородный кафешантан сияла разноцветными огнями искусственная клумба, с электрическими лампочками вместо цветов, и от нее
шла в глубь сада такая же огненная аллея из широких полукруглых арок, сужавшихся
к концу.
И все вместе — это обилие назойливых электрических огней, преувеличенно яркие туалеты дам, запахи модных пряных духов, эта звенящая музыка, с произвольными замедлениями темпа, со сладострастными замираниями в переходах, с взвинчиванием в бурных местах, — все
шло одно
к одному, образуя общую картину безумной и глупой роскоши, обстановку подделки веселого непристойного кутежа.
— О нет, нет, Елена Викторовна. Я вас предупреждал только из любви
к вам. Но если вы прикажете, то я готов
идти, куда хотите. Не только в это сомнительное предприятие, но хоть и на самую смерть.
Просто позвал меня
к себе на квартиру, а жена его в это время
пошла на базар за поросенком, — было рождество.
— Нет, это уж не модель, ангел мой! У меня здесь есть один коллега. Я
к нему и
пойду ночевать. Сию минуту я вернусь.
— Глупости. Я сам было хотел у Соловьева переночевать. А теперь
пойду поброжу по улицам и заверну
к кому-нибудь:
к Зайцевичу или
к Штрумпу. Прощай, князь1
— Дуся! Милый, — ласково произнесла женщина воркующим, немного хриплым со сна голосом, — а я тебя ждала, ждала и даже рассердилась. А потом заснула и всю ночь тебя во сне видела.
Иди ко мне, моя цыпочка, моя ляленька! — Она притянула его
к себе, грудь
к груди.
— Глупенький мо-ой! — воскликнула она смеющимся, веселым голосом. —
Иди ко мне, моя радость! — и, преодолевая последнее, совсем незначительное сопротивление, она прижала его рот
к своему и поцеловала крепко и горячо, поцеловала искренне, может быть, в первый и последний раз в своей жизни.
— Так, так, так, — сказал он, наконец, пробарабанив пальцами по столу. — То, что сделал Лихонин, прекрасно и смело. И то, что князь и Соловьев
идут ему навстречу, тоже очень хорошо. Я, с своей стороны, готов, чем могу, содействовать вашим начинаниям. Но не лучше ли будет, если мы поведем нашу знакомую по пути, так сказать, естественных ее влечений и способностей. Скажите, дорогая моя, — обратился он
к Любке, — что вы знаете, умеете? Ну там работу какую-нибудь или что. Ну там шить, вязать, вышивать.
— Слушай, князь! Каждую святую мысль, каждое благое дело можно опаскудить и опохабить. В этом нет ничего ни умного, ни достойного. Если ты так по-жеребячьи относишься
к тому, что мы собираемся сделать, то вот тебе бог, а вот и порог.
Иди от нас!
У него болела голова, а руки и ноги казались какими-то чужими, ненужными,
к тому же на улице с утра
шел мелкий и точно грязный дождь.
Надо сказать, что,
идя в Ямки, Лихонин, кроме денег, захватил с собою револьвер и часто по дороге, на ходу, лазил рукой в карман и ощущал там холодное прикосновение металла. Он ждал оскорбления, насилия и готовился встретить их надлежащим образом. Но,
к его удивлению, все, что он предполагал и чего он боялся, оказалось трусливым, фантастическим вымыслом. Дело обстояло гораздо проще, скучнее, прозаичнее и в то же время неприятнее.
Лихонин резко нахлобучил шапку и
пошел к дверям. Но вдруг у него в голове мелькнула остроумная мысль, от которой, однако, ему самому стало противно. И, чувствуя под ложечкой тошноту, с мокрыми, холодными руками, испытывая противное щемление в пальцах ног, он опять подошел
к столу и сказал, как будто бы небрежно, но срывающимся голосом...
Благоговея всегда перед твердостью слов и решений Симановского, Лихонин, однако, догадывался и чутьем понимал истинное его отношение
к Любке, и в своем желании освободиться, стряхнуть с себя случайный и непосильный Груз, он ловил себя на гаденькой мысли: «Она нравится Симановскому, а ей разве не все равно: он, или я, или третий? Объяснюсь-ка я с ним начистоту и уступлю ему Любку по-товарищески. Но ведь не
пойдет дура. Визг подымет».
— Женька, Женька,
иди скорее,
к тебе твой любовничек пришел. Кадетик… Да хорошенький какой!
— Нет, когда настоящее дело, я не кисель. Ты это, пожалуй, скоро увидишь, Женечка. Только не будем лучше ссориться — и так не больно сладко живется. Хорошо, я сейчас
пойду и пришлю его
к тебе.
— Нечего, нечего разглядывать, — сурово приказал Симеон, — идите-ка, панычи, вон отсюда! Не место вам здесь: придет полиция, позовет вас в свидетели, — тогда вас из военной гимназии — киш,
к чертовой матери! Идите-ка подобру-поздорову!
Он небрежно ловил арбузы, так же небрежно их перебрасывал и,
к своему удивлению, вдруг почувствовал, что именно теперь-то он весь со своими мускулами, зрением и дыханием вошел в настоящий пульс работы, и понял, что самым главным было вовсе не думать о том, что арбуз представляет собой какую-то стоимость, и тогда все
идет хорошо.
Когда врачи, — он
к нескольким врачам обращался, — когда они сказали ему бесповоротно, что он болен люэсом, он
пошел домой и застрелился…
— Ну,
иди, Тамара,
иди! — ласково сказала Женька, вставая. — Я
к себе зайду на минутку, — я еще не переодевалась, хоть, правда, это тоже все равно. Когда будут меня вызывать, и если я не поспею, крикни, сбегай за мной.
—
Пойду погляжу, — может и есть. Ну-ко вы, мамзели, — обратился он
к девицам, которые тупо жались в дверях, загораживая свет. — Кто из вас похрабрее? Коли третьего дня ваша знакомая приехала, то, значит, теперича она лежит в том виде, как господь бог сотворил всех человеков — значит, без никого… Ну, кто из вас побойчее будет? Кто из вас две
пойдут? Одеть ее треба…