Неточные совпадения
Девицы, по традиции, не смеют
этого делать своими оскверненными
за ночь руками.
— Пфуй! Что
это за безобразие? — кричит она начальственно. — Сколько раз вам повторять, что нельзя выскакивать на улицу днем и еще — пфуй! ч — в одном белье. Не понимаю, как
это у вас нет никакой совести. Порядочные девушки, которые сами себя уважают, не должны вести себя так публично. Кажутся, слава богу, вы не в солдатском заведении, а в порядочном доме. Не на Малой Ямской.
— Нет, странная ты девушка, право, странная. От гостей ты всегда имеешь больше, чем мы все. Дура, чем копить деньги, на что ты их тратишь? Духи покупаешь по семи рублей
за склянку. Кому
это нужно? Вот теперь набрала на пятнадцать рублей шелку.
Это ведь ты Сеньке своему?
Но ни у кого нет аппетита благодаря сидячей жизни и неправильному сну, а также потому, что большинство девиц, как институтки в праздник, уже успели днем послать в лавочку
за халвой, орехами. рахат-лукумом, солеными огурцами и тянучками и
этим испортили себе аппетит.
Эти редкие люди будоражили пресыщенное воображение проституток, возбуждай их истощенную чувственность и профессиональное любопытство, и все они, почти влюбленные, ходили
за ними следом, ревнуя и огрызаясь друг на друга.
А то целует-целует, да как куснет
за губы, так кровь аж и брызнет… я заплачу, а ему только
этого и нужно.
— Пускай играют польку, — решила капризным тоном Люба. — Исай Саввич, сыграйте, пожалуйста, полечку.
Это мой муж, и он для меня заказывает, — прибавила она, обнимая
за шею педагога. — Правда, папочка?
— Позвольте, господин, получить с вас деньги.
За пиво, сколько следует, и
за время.
Это и для вас лучше и для нас удобнее.
— Что
это, в самом деле,
за хамство! Кажется, я бежать не собираюсь отсюда. И потом разве вы не умеете разбирать людей? Видите, что к вам пришел человек порядочный, в форме, а не какой-нибудь босяк. Что
за назойливость такая!
И, стало быть, если, выпив лишнюю рюмку вина, я все-таки, несмотря на свои убеждения, еду к проституткам, то я совершаю тройную подлость: перед несчастной глупой женщиной, которую я подвергаю
за свой поганый рубль самой унизительной форме рабства, перед человечеством, потому что, нанимая на час или на два публичную женщину для своей скверной похоти, я
этим оправдываю и поддерживаю проституцию, и, наконец,
это подлость перед своей собственной совестью и мыслью.
Студенты, смеясь и толкаясь, обступили Ярченко, схватили его под руки, обхватили
за талию. Всех их одинаково тянуло к женщинам, но ни у кого, кроме Лихонина, не хватало смелости взять на себя почин. Но теперь все
это сложное, неприятное и лицемерное дело счастливо свелось к простой, легкой шутке над старшим товарищем. Ярченко и упирался, и сердился, и смеялся, стараясь вырваться. Но в
это время к возившимся студентам подошел рослый черноусый городовой, который уже давно глядел на них зорко и неприязненно.
— Ах,
это очень приятно, — мило улыбнулся Ярченко и для чего-то еще раз крепко пожал Платонову руку. — Я читал потом ваш отчет: очень точно, обстоятельно и ловко составлено… Не будете ли добры?..
За ваше здоровье!
Симеон не любил, когда приходили большими компаниями, —
это всегда пахло скандалом в недалеком будущем; студентов же он вообще презирал
за их мало понятный ему язык,
за склонность к легкомысленным шуткам,
за безбожие и, главное —
за то, что они постоянно бунтуют против начальства и порядка.
Это внимание сказывалось в том, как его слушали, в той торжественной бережности, с которой Тамара наливала ему рюмку, и в том, как Манька Беленькая заботливо чистила для него грушу, и в удовольствии Зои, поймавшей ловко брошенный ей репортером через стол портсигар, в то время как она напрасно просила папиросу у двух заговорившихся соседей, и в том, что ни одна из девиц не выпрашивала у него ни шоколаду, ни фруктов, и в их живой благодарности
за его маленькие услуги и угощение.
— А так, что я подготовлял дочку Анны Марковны, хозяйки
этого гостеприимного дома, в гимназию. Ну и выговорил себе условие, чтобы часть месячной платы вычитали мне
за обеды.
— Что
за странная фантазия! — сказал Ярченко. — И
это вы добровольно? Или… Простите, я боюсь показаться вам нескромным… может быть, в
это время… крайняя нужда?..
— А Нинка говорит: я, говорит, ни
за что с ним не останусь, хоть режьте меня на куски… всю, говорит, меня слюнями обмочил. Ну старик, понятно, пожаловался швейцару, а швейцар, понятно, давай Нинку бить. А Сергей Иваныч в
это время писал мне письмо домой, в провинцию, и как услышал, что Нинка кричит…
А у Берточки лошади, у Берточки англичанка, Берточку каждый год возят
за границу, у Берточки на сорок тысяч брильянтов — черт их знает, чьи они,
эти брильянты?
—
Это не Лихонин, а я его познакомил со всеми, — сказал Рамзес. — Я его знаю
за вполне порядочного человеке и
за хорошего товарища.
— Э! Чепуха! Хороший товарищ выпить на чужой счет. Разве вы сами не видите, что
это самый обычный тип завсегдатая при публичном доме, и всего вероятнее, что он просто здешний кот, которому платят проценты
за угощение, в которое он втравливает посетителей.
— Вот так! Браво, студентик! Браво, браво, браво!.. Так его, хорошенько!.. В самом деле, что
это за безобразие! Вот он придет сюда, — я ему все
это повторю.
— Ах ты, боже мой! — И Лихонин досадливо и нервно почесал себе висок. — Борис же все время вел себя в высокой степени пошло, грубо и глупо. Что
это за такая корпоративная честь, подумаешь? Коллективный уход из редакций, из политических собраний, из публичных домов. Мы не офицеры, чтобы прикрывать глупость каждого товарища.
Вернулась из своей комнаты Нюра и немного спустя вслед
за ней Петровский. Петровский с крайне серьезным видом заявил, что он все
это время ходил по улице, обдумывая происшедший инцидент, и, наконец, пришел к заключению, что товарищ Борис был действительно неправ, но что есть и смягчающее его вину обстоятельство — опьянение. Пришла потом и Женя, но одна: Собашников заснул в ее комнате.
В заключение он взял на руки Маню Беленькую, завернул ее бортами сюртука и, протянув руку и сделав плачущее лицо, закивал головой, склоненной набок, как
это делают черномазые грязные восточные мальчишки, которые шляются по всей России в длинных старых солдатских шинелях, с обнаженной, бронзового цвета грудью, держа
за пазухой кашляющую, облезлую обезьянку.
Но
за секунду
этого сладострастия впопыхах — ты заплатишь деньгами, отвращением, болезнью и позором.
— Молчи, б…! — завопил исступленно актер и, схватив
за горло бутылку, высоко поднял ее над головой. — Держите меня, иначе я размозжу голову
этой стерве. Не смей осквернять своим поганым языком…
— Ах, да не все ли равно! — вдруг воскликнул он сердито. — Ты вот сегодня говорил об
этих женщинах… Я слушал… Правда, нового ты ничего мне не сказал. Но странно — я почему-то, точно в первый раз
за всю мою беспутную жизнь, поглядел на
этот вопрос открытыми глазами… Я спрашиваю тебя, что же такое, наконец, проституция? Что она? Влажной бред больших городов или
это вековечное историческое явление? Прекратится ли она когда-нибудь? Или она умрет только со смертью всего человечества? Кто мне ответит на
это?
Так именно я и многие другие теоретизируем, сидя в своих комнатах
за чаем с булкой и с вареной колбасой, причем ценность каждой отдельной человеческой жизни —
это так себе, бесконечно малое число в математической формуле.
На каждом перекрестке открывались ежедневно «фиалочные заведения» — маленькие дощатые балаганчики, в каждом из которых под видом продажи кваса торговали собою, тут же рядом
за перегородкой из шелевок, по две, по три старых девки, и многим матерям и отцам тяжело и памятно
это лето по унизительным болезням их сыновей, гимназистов и кадетов.
Жена ухаживала
за Горизонтом с трогательным, наивным вниманием: вытирала ему лицо платком, обмахивала его веером, поминутно поправляла ему галстук. И лицо его в
эти минуты становилось смешно-надменным и глупо-самодовольным.
— А знаете что? — вдруг воскликнул весело Горизонт. — Мне все равно: я человек закабаленный. Я, как говорили в старину, сжег свои корабли… сжег все, чему поклонялся. Я уже давно искал случая, чтобы сбыть кому-нибудь
эти карточки.
За ценой я не особенно гонюсь. Я возьму только половину того, что они мне самому стоили. Не желаете ли приобрести, господин офицер?
— Уговаривались, уговаривались!.. На тебе еще полтинник и больше никаких. Что
это за нахальство! А я еще заявлю контролеру, что безбилетных возишь. Ты, брат, не думай! Не на такого напал!
Ему приходилось удовлетворять и садические и мазохические наклонности своих клиентов, а иногда обслуживать и совсем противоестественные половые извращения, хотя, надо сказать, что
за последнее он брался только в редких случаях, суливших большую несомненную прибыло Раза два-три ему приходилось отсиживать в тюрьме, но
эти высидки шли ему впрок: он не только не терял хищнического нахрапа и упругой энергии в делах, но с каждым годом становился смелее, изобретательнее и предприимчивее.
Первое, что сделал Горизонт, водворившись в большом, просторном номере с альковом,
это выставил в коридор
за двери номера шесть пар великолепных ботинок, сказав прибежавшему на звонок коридорному...
После приезда, на другой день, он отправился к фотографу Мезеру, захватив с собою соломенную девушку Бэлу, и снялся с ней в разных позах, причем
за каждый негатив получил по три рубля, а женщине дал по рублю. Снимков было двадцать. После
этого он поехал к Барсуковой.
— Вот я вам и предлагаю, господин Горизонт, — не найдется ли у вас невинных девушек? Теперь на них громадный спрос. Я с вами играю в открытую.
За деньгами мы не постоим. Теперь
это в моде. Заметьте, Горизонт, вам возвратят ваших клиенток совершенно в том же виде, в каком они были.
Это, вы понимаете, — маленький разврат, в котором я никак не могу разобраться…
Первое —
это когда я еще девочкой видела, как кошка кралась
за воробьем, и я с ужасом и с интересом следила
за ее движениями и
за зорким взглядом птицы.
— Именно! Я вас очень люблю, Рязанов,
за то, что вы умница. Вы всегда схватите мысль на лету, хотя должна сказать, что
это не особенно высокое свойство ума. И в самом деле, сходятся два человека, вчерашние друзья, собеседники, застольники, и сегодня один из них должен погибнуть. Понимаете, уйти из жизни навсегда. Но у них нет ни злобы, ни страха. Вот настоящее прекрасное зрелище, которое я только могу себе представить!
— Ах, боже мой, — нетерпеливо прервала Ровинская,когда я пела в Лондоне, то в
это время
за мной многие ухаживали, и я не постеснялась в избранной компании поехать смотреть самые грязные притоны Уайтчепля.
Ко мне приходит человек, платит мне два рубля
за визит или пять рублей
за ночь, и я
этого ничуть не скрываю ни от кого в мире…
Просто позвал меня к себе на квартиру, а жена его в
это время пошла на базар
за поросенком, — было рождество.
Хорошо им (кому
это „им“, Лихонин и сам не понимал как следует), хорошо им говорить об ужасах проституции, говорить, сидя
за чаем с булками и колбасой, в присутствии чистых и развитых девушек.
И старший рабочий, с рыжей бородой, свалявшейся набок, и с голубыми строгими глазами; и огромный парень, у которого левый глаз затек и от лба до скулы и от носа до виска расплывалось пятно черно-сизого цвета; и мальчишка с наивным, деревенским лицом, с разинутым ртом, как у птенца, безвольным, мокрым; и старик, который, припоздавши, бежал
за артелью смешной козлиной рысью; и их одежды, запачканные известкой, их фартуки и их зубила — все
это мелькнуло перед ним неодушевленной вереницей — цветной, пестрой, но мертвой лентой кинематографа.
Сидя рядом с Грипой, он все пытался обнять ее
за талию, и она не противилась
этому.
— Нет же, Люба, не надо… Право, не надо, Люба, так… Ах, оставим
это, Люба… Не мучай меня. Я не ручаюсь
за себя… Оставь же меня, Люба, ради бога!..
Умывание, прелесть золотого и синего южного неба и наивное, отчасти покорное, отчасти недовольное лицо Любки и сознание того, что он все-таки мужчина и что ему, а не ей надо отвечать
за кашу, которую он заварил, — все
это вместе взбудоражило его нервы и заставило взять себя в руки. Он отворил дверь и рявкнул во тьму вонючего коридора...
Но Лихонин вдруг почувствовал колючую стыдливую неловкость и что-то враждебное против
этой, вчера ему незнакомой женщины, теперь — его случайной любовницы. «Начались прелести семейного очага», — подумал он невольно, однако поднялся со стула, подошел к Любке и, взяв ее
за руку, притянул к себе и погладил по голове.
За ним
этот смешной недостаток знали, высмеивали
эту его черту добродушно и бесцеремонно, но охотно прощали ради той независимой товарищеской услужливости и верности слову, данному мужчине (клятвы женщинам были не в счет), которыми он обладал так естественно. Впрочем, надо сказать, что он пользовался в самом деле большим успехом у женщин. Швейки, модистки, хористки, кондитерские и телефонные барышни таяли от пристального взгляда его тяжелых, сладких и томных черно-синих глаз…
— Я знаю вас всех, господа,
за хороших, близких друзей, — он быстро и искоса поглядел на Симановского,и людей отзывчивых. Я сердечно прошу вас прийти мне на помощь. Дело мною сделано впопыхах, — в
этом я должен признаться, — но сделано по искреннему, чистому влечению сердца.
— Мне решительно все равно, что обо мне станут говорить знакомые и незнакомые, а от своего намерения спасти, — извините
за дурацкое слово, которое сорвалось, — от намерения ободрить, поддержать
эту девушку я не откажусь.