На один момент у студента мелькнуло
было в уме желание неожиданно, сбоку, ударить Платонова и отскочить. — товарищи, наверно, разняли бы их и не допустили до драки.
Неточные совпадения
Ему нравилась своим большим коровьим телом толстая Катя, но, должно
быть, — решал он
в уме,она очень холодна
в любви, как все полные женщины, и к тому же некрасива лицом.
Или ты с ней не сойдешься, а станешь ей навязывать ручной или головной труд и
будешь стараться развивать ее невежественный, темный
ум, и она от скуки убежит от тэбэ и опять очутится либо на панели, либо
в публичном доме.
«Но ведь я мужчина! Ведь я господин своему слову. Ведь то, что толкнуло меня на этот поступок,
было прекрасно, благородно и возвышенно. Я отлично помню восторг, который охватил меня, когда моя мысль перешла
в дело! Это
было чистое, огромное чувство. Или это просто
была блажь
ума, подхлестнутого алкоголем, следствие бессонной ночи, курения и длинных отвлеченных разговоров?»
С учением дело шло очень туго. Все эти самозванные развиватели, вместе и порознь, говорили о том, что образование человеческого
ума и воспитание человеческой души должны исходить из индивидуальных мотивов, но на самом деле они пичкали Любку именно тем, что им самим казалось нужным и необходимым, и старались преодолеть с нею именно те научные препятствия, которые без всякого ущерба можно
было бы оставить
в стороне.
Но если грузин и добродушный Соловьев служили
в курьезном образовании
ума и души Любки смягчающим началом против острых шипов житейской премудрости и если Любка прощала педантизм Лихонина ради первой искренней и безграничной любви к нему и прощала так же охотно, как простила бы ему брань, побои или тяжелое преступление, — зато для нее искренним мучением и постоянной длительной тяготой
были уроки Симановского.
«Девственно-женский
ум, — размышлял он, —
будет поражен, тогда я овладею ее вниманием и от пустяков, от фокусов я перейду к тому, что введет ее
в центр всемирного познания, где нет ни суеверия, ни предрассудков, где
есть только широкое поле для испытания природы».
И
в записке, которую он написал,
были удивительные слова, приблизительно такие: «Я полагал весь смысл жизни
в торжестве
ума, красоты и добра; с этой же болезнью я не человек, а рухлядь, гниль, падаль, кандидат
в прогрессивные паралитики.
— Вот здесь, батюшка, у меня
есть свидетельство из полиции и от доктора… Не
в своем она
уме была…
В припадке безумия…
«Земля еси и
в землю отыдеши…» — повторила она
в уме слова песнопения. — Неужели только и
будет, что одна земля и ничего больше? И что лучше: ничто или хоть бы что-нибудь, даже хоть самое плохонькое, но только чтобы существовать?»
— А это то, что тогда у нас только и
было в уме, что наставления для обучения стрельбе. Солдат один отвечал «Верую» на смотру, так он так и сказал, вместо «при Понтийстем Пилате» — «примостився стреляти». До того голо-вы всем забили! Указательный палец звали не указательным, а спусковым, а вместо правого глаза — был прицельный глаз.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б
в моей лишь
было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и
умом //
Быть чувства мелкого рабом?
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, // И
ум, еще
в сужденьях зыбкой, // И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё
было ново; // Он охладительное слово //
В устах старался удержать // И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; // И без меня пора придет, // Пускай покамест он живет // Да верит мира совершенству; // Простим горячке юных лет // И юный жар и юный бред.
Порой дождливою намедни // Я, завернув на скотный двор… // Тьфу! прозаические бредни, // Фламандской школы пестрый сор! // Таков ли
был я, расцветая? // Скажи, фонтан Бахчисарая! // Такие ль мысли мне на
ум // Навел твой бесконечный шум, // Когда безмолвно пред тобою // Зарему я воображал // Средь пышных, опустелых зал… // Спустя три года, вслед за мною, // Скитаясь
в той же стороне, // Онегин вспомнил обо мне.
Условий света свергнув бремя, // Как он, отстав от суеты, // С ним подружился я
в то время. // Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный
ум. // Я
был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы знали оба; // Томила жизнь обоих нас; //
В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и людей // На самом утре наших дней.
И поделом:
в разборе строгом, // На тайный суд себя призвав, // Он обвинял себя во многом: // Во-первых, он уж
был неправ, // Что над любовью робкой, нежной // Так подшутил вечор небрежно. // А во-вторых: пускай поэт // Дурачится;
в осьмнадцать лет // Оно простительно. Евгений, // Всем сердцем юношу любя, //
Был должен оказать себя // Не мячиком предрассуждений, // Не пылким мальчиком, бойцом, // Но мужем с честью и с
умом.