Ах! Однажды его великая летняя любовь в Химках была омрачена и пронзена зловещим подозрением: с горем и со стыдом он вдруг подумал, что Юленька смотрит на него только как на мальчика, как на желторотого кадетика, еще даже не юнкера, что кокетничает она с ним только от дачного «нечего делать» и
что если она в нем что-нибудь и ценит, то только свое удобство танцевать с постоянным партнером, неутомимым, ловким и находчивым; с чем-то вроде механического манекена.
— Она и на меня так же глядела, — сказал Александров. — Мне даже пришло в голову,
что если бы между мной и ею был стеклянный экран, то ее взгляд сделал бы в стекле круглую дырочку, как делает пуля. Ах, зачем же вы мне сразу не сказали?
Неточные совпадения
«Почему я должен нести наказание,
если я ни в
чем не виноват?
— Признаться, не довелось слышать, не довелось. Мы ведь в корпусе, как в монастыре. Ну,
что же? Живопись — дело благое,
если Бог сподобил талантом. Вон святой апостол Лука. Чудесно писал иконы Божией Матери. Прекрасное дело.
Есть и у Александрова множество летних воспоминаний, ярких, пестрых и благоуханных; вернее — их набрался целый чемодан, до того туго, туго набитый,
что он вот-вот готов лопнуть,
если Александров не поделится со старыми товарищами слишком грузным багажом… Милая потребность юношеских душ!
Если в «почте» его спрашивали: «А ваша корреспонденция?» — он отвечал: «Да я не знаю,
что написать».
«Да, — подумал он, — так я ни за
что не переведу. А
если и переведу, то только после многих, многих лет изучения всех тонкостей немецкого языка и кристального вдумывания в слова великого автора. Куда мне!..»
Мне кажется,
что я могу вам немножко помочь,
если вы, конечно, позволите.
«А
что,
если попробовать скользить?» — подумал Александров.
— А
что я позволю себе предложить вам, господин юнкер? Я от роду человек не питущий, и вся наша фамилия люди трезвые. Но есть у меня вишневая наливочка, знатная. Спирту в ней нет ни капельки, сахар да сок вишневый, да я бы вам и не осмелился… а только очень уже сладко и от нервов может помогать. Жена моя всегда ее употребляет рюмочку,
если в расстройстве. Я сейчас, мигом.
— Этого довольно, совсем довольно. Ах, какая ты у меня восторгательная, мамочка. Какая ты золотая, брильянтовая! Ты подумай только, мама,
что бы теперь сказала Мария Ефимовна Слепцова,
если бы увидела твою непомерную расточительность!
Совершенно дикая мысль осеняет голову Александрова: «А
что,
если этот очаровательный звук и эта звездочка, похожая на непроливающуюся девичью слезу, и далекий, далекий отсюда только
что повеявший, ласковый и скромный запах резеды, и все простые радости мира суть только видоизменения одной и той же божественной и бессмертной силы?»
Но как же быть,
если события так повернутся,
что наказанного в Москве государь только
что произвел в офицеры в Петербурге?
«Нет, этого мы приятелю и понюхать не дадим», — сказал про себя Чичиков и потом объяснил, что такого приятеля никак не найдется, что одни издержки по этому делу будут стоить более, ибо от судов нужно отрезать полы собственного кафтана да уходить подалее; но
что если он уже действительно так стиснут, то, будучи подвигнут участием, он готов дать… но что это такая безделица, о которой даже не стоит и говорить.
— Вы счастливы, — сказал я Грушницкому, — вам стрелять первому! Но помните,
что если вы меня не убьете, то я не промахнусь — даю вам честное слово.
— Я-с вами так облагодетельствована, и сироты-с, и покойница, — заторопилась Соня, —
что если до сих пор я вас мало так благодарила, то… не сочтите…
Потом Штольц думал,
что если внести в сонную жизнь Обломова присутствие молодой, симпатичной, умной, живой и отчасти насмешливой женщины — это все равно, что внести в мрачную комнату лампу, от которой по всем темным углам разольется ровный свет, несколько градусов тепла, и комната повеселеет.
Неточные совпадения
Я плачу…
если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! —
что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Что ж,
если вашим пистолетом // Сражен приятель молодой, // Нескромным взглядом, иль ответом, // Или безделицей иной // Вас оскорбивший за бутылкой, // Иль даже сам в досаде пылкой // Вас гордо вызвавший на бой, // Скажите: вашею душой // Какое чувство овладеет, // Когда недвижим, на земле // Пред вами с смертью на челе, // Он постепенно костенеет, // Когда он глух и молчалив // На ваш отчаянный призыв?
Не то на свете дивно устроено: веселое мигом обратится в печальное,
если только долго застоишься перед ним, и тогда бог знает
что взбредет в голову.
— В том-то и дело,
что есть. Зять делал выправки: говорит, будто и след простыл, но ведь он человек военный: мастер притопывать шпорой, а
если бы похлопотать по судам…
—
Что ж могу я сделать? Я должен воевать с законом. Положим,
если бы я даже и решился на это, но ведь князь справедлив, — он ни за
что не отступит.