Неточные совпадения
На это отец Михаил четко, сухо и пространно принимается говорить о свободной воле и, наконец, видя,
что схоластика плохо доходит до молодых умов,
делал кроткое заключение...
Ах! Однажды его великая летняя любовь в Химках была омрачена и пронзена зловещим подозрением: с горем и со стыдом он вдруг подумал,
что Юленька смотрит на него только как на мальчика, как на желторотого кадетика, еще даже не юнкера,
что кокетничает она с ним только от дачного «нечего
делать» и
что если она в нем что-нибудь и ценит, то только свое удобство танцевать с постоянным партнером, неутомимым, ловким и находчивым; с чем-то вроде механического манекена.
В этот день после нудного батальонного учения юнкера отдыхали и мылись перед обедом. По какой-то странной блажи второкурсник третьей роты Павленко подошел к фараону этой же роты Голубеву и
сделал вид,
что собирается щелкнуть его по носу. Голубев поднял руку, чтобы предотвратить щелчок. Но Павленко закричал: «Это
что такое, фараон? Смирно! Руки по швам!» Он еще раз приблизил сложенные два пальца к лицу Голубева. Но тут произошло нечто вовсе неожиданное. Скромный, всегда тихий и вежливый Голубев воскликнул...
Много других подобных поблажек
делал Епишка своим возлюбленным юнкерам. Нередко прибегал к нему юнкер с отчаянной просьбой: по всем отраслям военной науки у него баллы душевного спокойствия, но преподаватель фортификации только и знает,
что лепит ему шестерки и даже пятерки… Невзлюбил сироту! И вот в среднем никак не выйдет девяти, и прощай теперь, первый разряд, прощай, старшинство в чине…
— О, какой рыцарский комплимент! Мсье Александров, вы опасный молодой мужчина… Но, к сожалению, из одних комплиментов в наше время шубу не сошьешь. Я, признаюсь, очень рада тому,
что моя Юленька вышла замуж за достойного человека и
сделала прекрасную партию, которая вполне обеспечивает ее будущее. Но, однако, идите к вашим товарищам. Видите, они вас ждут.
Мей охотно принял рукопись и сказал,
что на днях даст ответ. Через несколько дней, опять выходя из класса, Мей
сделал Александрову едва заметный сигнал следовать за собой и, идя с ним рядом до учительской комнаты, торопливо сказал...
Александров внимательно рассматривал лицо знаменитого поэта, похожее на кукушечье яйцо и тесной раскраской и формой. Поэт понравился юноше: из него, сквозь давно наигранную позу, лучилась какая-то добрая простота. А театральный жест со столовым ножом Александров нашел восхитительным: так могут
делать только люди с яркими страстями, не боящиеся того,
что о них скажут и подумают обыкновенные людишки.
По одному из них юнкеру, находящемуся под арестом и выпускаемому в роту для служебных занятий, советовалось не говорить со свободными товарищами и вообще не вступать с ними ни в какие неделовые отношения, дабы не дать ротному командиру и курсовым офицерам возможности заподозрить,
что юнкера могут
делать что-нибудь тайком, исподтишка, прячась.
Черных дней выпадало на его долю гораздо больше,
чем светлых: тоскливое, нудное пребывание в скучном положении молодого, начинающего фараона, суровая, утомительная строевая муштровка, грубые окрики, сажание под арест, назначение на лишние дневальства — все это
делало военную службу тяжелой и непривлекательной.
Что вы для этого
делаете?
Он чертил замечательно скоро и уверенно. Линии у него выходили тоньше,
чем у Колосова, и менее выпуклы, но так же красивы. Окончив чертеж и подписав все цифры, Александров со спокойной отчетливостью назвал все линии и все размеры, не произнеся ни одного лишнего слова, не
сделав ни одного ненужного движения, спрятал мелок в карман и по-строевому вытянулся, глядя в холодные глаза полковника.
Счастье Александрова,
что он очень недурной имитатор. Он заставляет себя вообразить,
что это вовсе не он, а милый, круглый, старый Ермолов скользит спокойными, уверенными, легкими шагами. Вот Петр Алексеевич в пяти шагах от начальницы остановил левую ногу, правой прочертил по паркету легкий полукруг и, поставив ноги точно в третью позицию,
делает полный почтения и достоинства поклон.
«Но
что же мне
делать? Я, вероятно, урод», — подумал с покорной грустью Александров и вздохнул.
Вкрадчиво, осторожно, с пленительным лукавством раздаются первые звуки штраусовского вальса. Какой колдун этот Рябов. Он
делает со своим оркестром такие чудеса,
что невольно кажется, будто все шестнадцать музыкантов — члены его собственного тела, как, например, пальцы, глаза или уши.
Но странная власть ароматов! От нее Александров никогда не мог избавиться. Вот и теперь: его дама говорила так близко от него,
что он чувствовал ее дыхание на своих губах. И это дыхание… Да… Положительно оно пахло так, как будто бы девушка только
что жевала лепестки розы. Но по этому поводу он ничего не решился сказать и сам почувствовал,
что хорошо
сделал. Он только сказал...
И не так наливка, как милое, сердечное, совсем московское обращение Порфирия и его славное, доброе лицо
сделало то,
что желтый скучный газ, только
что облекавший все мироздание, начал понемногу свертываться, таять, исчезать.
На балах начальство строго следило, чтобы воспитанницы не танцевали с одним и тем же кавалером несколько раз подряд. Это уж было бы похоже на предпочтение, на какое-то избранничество, наконец просто на кидающееся в глаза взаимное ухаживание. Синяя дама с рыбьей головой
сделала Зиночке замечание,
что она слишком много уделяет внимания юнкеру Александрову,
что это слишком кидается в глаза и, наконец, становится совсем неприличным.
— Она и на меня так же глядела, — сказал Александров. — Мне даже пришло в голову,
что если бы между мной и ею был стеклянный экран, то ее взгляд
сделал бы в стекле круглую дырочку, как
делает пуля. Ах, зачем же вы мне сразу не сказали?
Но позвольте смиренно просить Вас, чтобы с того радостного вечера и до конца моих дней Вы считали меня самым покорным слугой Вашим, готовым для Вас
сделать все,
что только возможно человеку, для которого единственная мечта — хоть случайно, хоть на мгновение снова увидеть Ваше никогда не забываемое лицо.
В училище весь день у юнкеров был сплошь туго загроможден учением и воинскими обязанностями. Свободными для души и для тела оставались лишь два часа в сутки: от обеда до вечерних занятий, в течение которых юнкер мог передвигаться, куда хочет, и
делать,
что хочет во внутренних пределах большого белого дома на Знаменской.
Он подумал,
что заболел, катаясь вчера на коньках, и, чтобы не тревожить мать, попросил принести ему утренний чай в постель,
чего раньше никогда не
делал, считая еду в лежачем положении ужасным свинством.
— Капитан! Темляк при шашке у вас криво подвязан.
Делаю вам замечание, о
чем извольте доложить вашему непосредственному начальству. Можете идти…»
— А главное, — продолжал Дрозд с лицемерным сожалением, — главное,
что есть же на свете такие отчаянные сорванцы, неслухи и негодяи, которые в вашем положении, никого не спрашивая и не предупреждая, убегают из лагеря самовольно, пробудут у портного полчаса-час и опрометью бегут назад, в лагерь. Конечно, умные, примерные дети таких противозаконных вещей не
делают. Сами подумайте: самовольная отлучка — это же пахнет дисциплинарным преступлением, за это по головке в армии не гладят.
Разве ты сразу не мог понять,
что сострадательный Дрозд окольным путем тебе советует
сделать алегро удирато?
На обратном пути он хотел было
сделать маленький крюк, чтобы забежать в Екатерининский институт и справиться у Порфирия о том, как поживает Зиночка Белышева, но вдруг почувствовал,
что у него не хватит духа.
Он не давал батальону роздыха (это оттого,
что сам он сидит на Кабардиновке, сердито думали юнкера) и только изредка,
сделав десять, пятнадцать построений, командовал...
— Теперь довольно, — сказал посол и поклонился Паше. Паша
сделал то же самое. — О великий батырь Буздыхан и Кисмет, — сказал посол, — мой владыко, сын солнца, брат луны, повелитель царей, жалует тебе орден великого Клизапомпа и дает тебе новый важный титул. Отныне ты будешь называться не просто Берди-Паша, а торжественно: Халда, Балда, Берди-Паша. И знай,
что четырехстворчатое имя считается самым высшим титулом в Ниневии. В знак же твоего величия дарую тебе два драгоценных камня: желчный и мочевой.
— Ни, ни! — закачал Паша головою. —
Что я с ними буду
делать? мне они незачем. А вот место евнуха в султановом гареме, да еще с порядочным жалованием, от этого я бы не отказался… — Будь им с нынешнего числа, — сказал посол. — Я вовсе не посол, а сам султан. Ты нравишься мне, Берди. Идем-ка вместе в трактир. Пьеса окончена.
Что? Хорошо я играл, господа почтенные зрители?
В семь часов
сделали перекличку. Батальонный командир отдал приказание надеть юнкерам парадную форму. В восемь часов юнкеров напоили чаем с булками и сыром, после
чего Артабалевский приказал батальону построиться в двухвзводную колонну, оркестр — впереди знаменной роты и скомандовал...
Что мне
делать, чтобы приобрести его уважение, любовь, доверие?