Неточные совпадения
— Молчать!
Не возражать!
Не разговаривать в строю. В карцер немедленно. А если
не виноват, то был сто раз виноват и
не попался. Вы позор роты (семиклассникам начальники
говорили «вы») и всего корпуса!
— Да. А
не ты ли мне
говорила, что когда к нам приезжало начальство — исправник, — то его сначала драли на конюшне, а потом поили водкой и совали ему сторублевку?
Александров и сам
не знал, какие слова он скажет, но шел вперед. В это время ущербленный и точно заспанный месяц продрался и выкатился сквозь тяжелые громоздкие облака, осветив их сугробы грязно-белым и густо-фиолетовым светом. В десяти шагах перед собою Александров смутно увидел в тумане неестественно длинную и худую фигуру Покорни, который, вместо того чтобы дожидаться, пятился назад и
говорил преувеличенно громко и торопливо...
Рассказывали о таком случае: какой-то пехотный подпоручик, да еще
не Московского гарнизона, да еще,
говорят,
не особенно трезвый, придрался на улице к юнкеру-второкурснику якобы за неправильное отдание чести и заставил его несколько раз повторить этот прием.
Александров же думает про себя: «
Говорите, что хотите, а на меня царь глядел
не отрываясь целых две с половиной минуты. И маленькая княжна взглянула смеясь. Какая она прелесть!»
Все переносила весело крепкая молодежь, и лазарет всегда пустовал, разве изредка — ушиб или вытяжение жилы на гимнастике, или, еще реже, такая болезнь, о которой почему-то
не принято
говорить.
К толстому безмолвному Белову
не прилипло ни одно прозвище, а на красавицу, по общему неписаному и несказанному закону, положено было долго
не засматриваться, когда она проходила через плац или по Знаменке. Также запрещалось и
говорить о ней.
Конечно, всего скорее могла донести матери младшая дочка, четырнадцатилетняя лупоглазая Любочка, большая егоза и ябедница, шантажистка и вымогательница. Зоркие ее глаза видели сквозь стены, а с ней, как с «маленькой», мало стеснялись. Когда старшие сестры
не брали ее с собой на прогулку, когда ей необходимо было выпросить у них ленточку, она, устав клянчить, всегда прибегала к самому ядовитому приему: многозначительно кивала головой, загадочно чмокала языком и
говорила протяжно...
— Ах, Оля, Оля,
не смейтесь и
не шутите над этим. Да. Скажу вам откровенно, что я ищу славы, знаменитости… Но
не для себя, а для нас обоих: и для вас и для меня. Я
говорю серьезно. И, чтобы доказать вам всю мою любовь и все уважение, я посвящаю этот первый мой труд вам, вам, Оля!
— Ах,
не волнуйтесь, дорогуля, —
говорит директор, — труппа у нас совсем небольшая. Надо иногда, во внезапных случаях, заменять один другого.
Ротный командир Дрозд,
не стесняясь,
говорил иногда, что он очень жалеет, почему Александров
не дотянул на экзаменах до общего среднего балла, который дал бы ему возможность стать портупей-юнкером, командиром взвода.
И, если
говорить по правде, уже
не в Машеньку ли влюбился, по-настоящему и мгновенно, несчастный юнкер в тот вечер, когда она играла Шопена, а он стоял, прислонившись к пианино, и то видел, то
не видел ее нежное лицо, такое странное и такое изменчивое в темноте.
— Ну, с богом, —
говорит Дрозд, вставая. — Верю, что поддержите блеск и славу родного училища. После танцев сразу на мороз
не выходите. Остыньте сначала. Рихтер, ты за этим присмотришь.
—
Не тревожьтесь, юнкаря, — спокойно
говорит ямщик. — С Фотоген Павлычем едете!
— Спасибо тебе, барин, —
говорит он, влезая на козлы и что-то дожевывая. — А вы, господа юнкаря,
не сомневайтесь. Только упреждаю: держитесь крепко, чтобы вы
не рассыпались, как картофель.
Он был так мило любезен и так искренне рад, что со стороны, слыша его солидный голос, кто-нибудь мог подумать, что
говорит не кто иной, как радушный, хлебосольный хозяин этого дома-дворца, построенного самим Растрелли в екатерининские времена.
— Шинели ваши и головные уборы, господа юнкера, я поберегу в особом уголку. Вот здесь ваши вешалки. Номерков
не надо, —
говорил Порфирий, помогая раздеваться. — Должно быть, озябли в дороге. Ишь как от вас морозом так крепко пахнет. Точно астраханский арбуз взрезали. Щетка
не нужна ли, почиститься? И, покорно прошу, господа, если понадобится курить или для туалета, извольте спуститься вниз в мою каморку. Одеколон найдется для освежения, фабрики Брокара. Милости прошу.
— Как они оба хороши, —
говорит восхищенно Александров, —
не правда ли, это какое-то чудо?
— Нам начинать, —
говорит его дама. Они выжидают, когда предыдущая пара
не отойдет на несколько шагов, и тогда одновременно начинают этот волшебный старинный танец, чувствуя теперь, что каждый шаг, каждое движение, каждый поворот головы, каждая мысль связана у них одними и теми же невидимыми нитями.
— Ах, как я счастлив, что попал к вам сегодня, —
говорил Александров,
не переставая строго следить за ритмом полонеза. — Как я рад. И подумать только, что из-за пустяка, по маленькой случайности, я мог бы этой радости лишиться и никогда ее
не узнать.
Александров
не только очень любил танцевать, но он также и умел танцевать; об этом, во-первых, он знал сам, во-вторых, ему
говорили товарищи, мнения которых всегда столь же резки, сколь и правдивы; наконец, и сам Петр Алексеевич Ермолов на ежесубботних уроках нередко, хотя и сдержанно, одобрял его: «Недурно, господин юнкер, так, господин юнкер».
— Ты очень ловкий кавалер, Алеша, —
говорила она, — но, понимаешь, ты все-таки брат, а
не мужчина. С тобою я, как в институте, шерочка с машерочкой. Или точно играешь на немом пианино.
Но странная власть ароматов! От нее Александров никогда
не мог избавиться. Вот и теперь: его дама
говорила так близко от него, что он чувствовал ее дыхание на своих губах. И это дыхание… Да… Положительно оно пахло так, как будто бы девушка только что жевала лепестки розы. Но по этому поводу он ничего
не решился сказать и сам почувствовал, что хорошо сделал. Он только сказал...
— Я
не люблю этой тесноты и толкотни, —
говорит она.
— Да, вы, вы, вы.
Не нужно ни о чем
говорить. Теперь будем только танцевать вальс. Раз-два-три, — подсчитывала она под темп музыки, и они закружились опять в блаженном воздушном потоке.
Вспоминают они, как все девицы, окружив тесным прекрасным роем графа Олсуфьева, упрашивали его
не уезжать так скоро, пробыть еще полчасика на балу, и как он, мелко топчась на своих согнутых подагрой ногах, точно приплясывая,
говорил...
«Черт!
Не вышло!» —
говорит про себя Александров и уходит посрамленный. Он сам чувствует, как у него от стыда колюче покраснело все тело.
Но уже, как маньяк, он
не может отвязаться от своей безумной затеи. Учитель танцев, милейший Петр Алексеевич Ермолов? Но тотчас же в памяти встает величавая важная фигура, обширный белый вырез черного фрака, круглые плавные движения, розовое, полное, бритое лицо в седых, гладко причесанных волосах. Нет, с тремя рублями к нему и обратиться страшно.
Говорят, что раньше юнкера пробовали, и всегда безуспешно.
Я
не могу, я
не сумею, я
не осмелюсь
говорить Вам о том божественном впечатлении, которое Вы на меня произвели, и даже на попытки сделать это я смотрю как на кощунство.
Зина вскрывает конверт и долго старается понять хоть что-нибудь в этом письме. Шутка? Мистификация? Или, может быть, кто-нибудь перепутал письма и конверты? — Папочка! Я ничего
не понимаю, —
говорит она и протягивает письмо отцу.
Однако всеобщая зубрежка захватила и его. Но все-таки работал он без особенного старания, рассеянно и небрежно. И причиной этой нерадивой работы была, сама того
не зная, милая, прекрасная, прелестная Зиночка Белышева. Вот уже около трех месяцев, почти четверть года, прошло с того дня, когда она прислала ему свой портрет, и больше от нее — ни звука, ни послушания, как
говорила когда-то нянька Дарья Фоминишна. А написать ей вторично шифрованное письмо он боялся и стыдился.
Она часто танцевала с Александровым и
говорила ему нередко, что лучше, ритмичнее и упоительнее его никто
не танцует вальса.
Венсан и Александров каждый вечер ходили в гости друг к другу; сегодня у одного на кровати, завтра — у другого. О чем же им было
говорить с тихим волнением, как
не о своих неугомонных любовях, которыми оба были сладко заражены: о Зиночке и о Машеньке, об их словах, об их улыбках, об их кокетстве.
Ели во славу, по-язычески,
не ведая отказу. Древние старожилы
говорили с прискорбием...
— В особенности я об этом
говорю потому, что знаю, Любочка, твое совсем
не богатое положение. Но я надеюсь, что ты позволишь мне на основании нашей старой дружбы подарить твоему милому мальчику вот этот рубль, который ты будешь расходовать на его маленькие невинные забавы.
— Ну
говори, рассказывай. Я уж давно чувствую, что ты какой-то весь смутный и о чем-то
не переставая думаешь. Скажи, мой светик, скажи откровенно, от матери ведь ничто
не скроется. Чувствую, гложет тебя какая-то забота, дай бог, чтобы
не очень большая.
Говори, Алешенька,
говори — вдвоем-то мы лучше разберем.
—
Не беспокойся, —
говорит Венсан волнующемуся Александрову. — Четверть часа — это минимум их опоздания, а максимум — они вовсе
не приходят. Пойдем ко входу с Мясницкой, тут прямо путь от Екатерининского бульвара.
— Странно, —
говорит Венсан с одобрительной улыбкой, —
не то оркестр их ждал,
не то они дожидались оркестра.
— Это моя милая подруга Дэлли, — сказала Зиночка. — Она ирландка и ровно ничего
не понимает по-русски, но по-французски она
говорит отлично.
Мила тем необъяснимым, сладостным притяжением, о котором простонародье так чутко
говорит: „
Не по хорошу мил, а по милу хорош“.
— Оставьте, оставьте,
не надо. Нехорошо так
говорить. Что может быть хуже заочного, безответственного глумления. Нащекина умная, добрая и достойная особа.
Не виновата же она в том, что ей приходится строго исполнять все параграфы нашего институтского, полумонастырского устава. И мне тем более хочется заступиться за нее, что над ней так жестоко смеется… — она замолкает на минуту, точно в нерешительности, и вдруг
говорит: — смеется мой рыцарь без страха и упрека.
Самого скромного, самого застенчивого признания
не смогли бы произнести их уста, но эти волнующие, безмолвные возгласы: «Любишь. — Люблю» — они посылают друг другу тысячу раз в секунду, и нет у них ни стыда, ни совести, ни приличия, ни осторожности, ни пресыщения. Зиночка первая стряхивает с себя магическое сладостное влияние флюидов. «Люблю, но ведь мы на катке», — благоразумно
говорят ее глаза, а вслух она приглашает Александрова...
— Ну, я вам скажу, и барышня, —
говорит восхищенно Венсан. — Ах, какая артистка на коньках. Я в сравнении с ней в полотерные мальчики
не гожусь. Неужели все ирландские красавицы такие искусницы?.. Кстати,
не хотите ли вы поглядеть образцы высшего фигурного патинажа? Сейчас только что приехал на каток знаменитый конькобежец Постников. Он, между прочим, заведует гимнастическими упражнениями в нашем Александровском училище. Пойдемте, пока
не навалила публика. Потом
не протолпишься.
— Это тебе
не фунт изюма съесть, а инструментальная съемка, — озверело
говорит, направляя визирную трубку на веху, загоревший, черный, как цыган, уставший Жданов, работающий в одной партии с Александровым, — и это тоже тебе
не мутовку облизать. Так-то, друзья мои.
У них,
говорили они,
не было никаких преступных, заранее обдуманных намерений. Была только мысль — во что бы то ни стало успеть прийти в лагери к восьми с половиною часам вечера и в срок явиться дежурному офицеру. Но разве виноваты они были в том, что на балконе чудесной новой дачи, построенной в пышном псевдорусском стиле, вдруг показались две очаровательные женщины, по-летнему, легко и сквозно одетые. Одна из них, знаменитая в Москве кафешантанная певица, крикнула...