Неточные совпадения
Довольно спокойно пришел юноша в карцер и сам себя посадил в одну из трех камер, за железную решетку,
на голую дубовую нару, а карцерный дядька Круглов, не говоря ни
слова, запер его
на ключ.
«Очи всех
на Тя, Господи, уповают, и Ты даеши им пищу во благовремение, отверзаюши щедрую руку Твою…» И Александров невольно повторял в мыслях давно знакомые
слова. Есть перехотелось от волнения и от терпкого вкуса во рту.
— Ах да, пожалуйста! хоть тридцать, хоть двести
слов. Черт возьми, что за безобразие! И как раз
на моем дежурстве!
Тогда Александров, волнуясь и торопясь, и чувствуя, с невольной досадой, что его
слова гораздо грубее и невыразительнее его душевных ощущений, рассказал о своем бунте, об увещевании
на темной паперти, об огорчении матери и о том, как была смягчена, стерта злобная воля мальчугана. Отец Михаил тихо слушал, слегка кивая, точно в такт рассказу, и почти неслышно приговаривал...
Поэтому решим твердо и дадим друг другу торжественное
слово, что с самого начала учебного года мы не только окончательно прекращаем это свинское цуканье, достойное развлечений в тюрьме и
на каторге, но всячески его запрещаем и не допустим его никогда.
Но никогда ни один начальник не решался закричать
на юнкера или оскорбить его
словом.
Говоря с начальством или сердясь
на юнкеров, он совсем становился похожим
на индюка: так же он надувался, краснел до лилового цвета, шипел и, теряя волю над
словом, болботал путаную ерунду.
Он до сих пор не мог ни понять, ни забыть спокойных деловых
слов Юленьки в момент расставания, там, в Химках, в канареечном уголку между шкафом и пианино, где они так часто и так подолгу целовались и откуда выходили потом с красными пятнами
на лицах, с блестящими глазами, с порывистым дыханием, с кружащейся головой и с растрепанными волосами.
— Оленька, — сказал Александров дрожащим голосом, — может быть, вы помните те четыре
слова, которые я сказал вам
на балу в нашем училище.
Мало ли что можно
на него купить: два пирожка с вареньем, кусок халвы, стакан малинового кваса, десять слив, целое яблоко,
словом, без конца…
Александров, довольно легко начинавший осваиваться с трудностями немецкого языка, с увлечением стал переводить их
на русский язык. Он тогда еще не знал, что для перевода с иностранного языка мало знать, хотя бы и отлично, этот язык, а надо еще уметь проникать в глубокое, живое, разнообразное значение каждого
слова и в таинственную власть соединения тех или других
слов.
Александров перестал сочинять (что, впрочем, очень благотворно отозвалось
на его последних в корпусе выпускных экзаменах), но мысли его и фантазии еще долго не могли оторваться от воображаемого писательского волшебного мира, где все было блеск, торжество и победная радость. Не то чтобы его привлекали громадные гонорары и бешеное упоение всемирной славой, это было чем-то несущественным, призрачным и менее всего волновало. Но манило одно
слово — «писатель», или еще выразительнее — «господин писатель».
На таких-то пружинах и подпорках он и соорудил свою сюиту (он не знал значения этого иностранного
слова), сюиту «Последний дебют». В ней говорилось о тех вещах и чувствах, которых восемнадцатилетний юноша никогда не видел и не знал: театральный мир и трагическая любовь к самоубийствам. Скелет рассказа был такой...
И с этими
словами вышла
на сцену.
Держать в руках свое первое признанное сочинение, вышедшее
на прекрасной глянцевитой бумаге, видеть свои
слова напечатанными черным, вечным, несмываемым шрифтом, ощущать могучий запах типографской краски… что может сравниться с этим удивительным впечатлением, кроме (конечно, в слабой степени) тех неописуемых блаженных чувств, которые испытывает после страшных болей впервые родившая молодая мать, когда со слабою прелестною улыбкой показывает мужу их младенца-первенца.
Иногда, ложась
на деревянные нары и глядя в высокий потолок, Александров пробовал восстановить в памяти
слово за
словом весь текст своей прекрасной сюиты «Последний дебют».
Он был очень самостоятелен и почти никогда не дожидался звонка
на перемену. Просто доставал надушенный платок из тонкого полотна, отряхивал свою грудь и руки от еле заметных пылинок мела, встряхивал платком и, не сказав ни
слова, уходил, когда ему хотелось.
Однажды юнкер Александров был оставлен без отпуска за единицу по фортификации. Скитаясь без дела по опустевшим залам и коридорам, он совсем ошалел от скуки и злости и, сам не зная зачем, раскалил в камине уборной докрасна кочергу и тщательно выжег
на красной фанере огромными буквами
слово «Дрозд».
— Точно так, господин капитан. Барышни. Приехали только
на две недели в Москву из Пензы. Мои родственницы. Обещался быть в Благородном собрании
на елке. Дал честное
слово. Ужасно обидно будет обмануть их и подвести.
Восемь без пяти. Готовы все юнкера, наряженные
на бал. («Что за глупое
слово, — думает Александров, — „наряженные“. Точно нас нарядили в испанские костюмы».) Перчатки вымыты, высушены у камина; их пальцы распялены деревянными расправилками. Все шестеро, в ожидании лошадей, сидят тесно
на ближних к выходу койках. Тут же примостился и Дрозд. Он дает последние наставления...
— Ч… — но он быстро сдержался
на разлете. — Нет, вы полюбуйтесь, полюбуйтесь только, граф-то ваш и начальница. Охотно беру свои
слова обратно.
Ни одно легкое
слово не идет
на язык.
И тут Зиночка, щекоча невольно его висок своими тонкими волосами, дыша
на него порою своим чистым, свежим дыханием, в двух
словах развеяла причину их странной молчаливой ссоры издали.
Когда буквы просохли, он осторожно разглаживает листик Сониным утюгом. Но этого еще мало. Надо теперь обыкновенными чернилами,
на переднем листе написать такие
слова, которые, во-первых, были бы совсем невинными и неинтересными для чужих контрольных глаз, а во-вторых, дали бы Зиночке понять о том, что надо подогреть вторую страницу.
Венсан и Александров каждый вечер ходили в гости друг к другу; сегодня у одного
на кровати, завтра — у другого. О чем же им было говорить с тихим волнением, как не о своих неугомонных любовях, которыми оба были сладко заражены: о Зиночке и о Машеньке, об их
словах, об их улыбках, об их кокетстве.
Он даже не глядел
на них, произнося свои веские мудрые ученые
слова…
Ох, уж этот полковник, военный инженер Колосов, холодный человек, ни разу не улыбнувшийся
на лекциях, ни разу не сказавший ни одного простого человеческого
слова, молчаливый тиран, лепивший безмолвно, с каменным лицом, губительные двойки, единицы и даже уничтожающие нули!
Слушая Дуняшу, Александров с некоторой тревогой смотрел
на Апостола, который, спешно укладывая свой короб, все чаще и беспокойнее озирался назад, через плечо, а потом, не сказав ни
слова, вдруг пустился большими шагами уходить в сторону.
— Его превосходительство, господин начальник училища, просит зайти к нему
на квартиру ровно в час. Он имеет нечто сказать господам офицерам, но, повторяю со
слов генерала, что это не приказание, а предложение. Счастливого пути-с. Благодарю покорно.
На воздухе ни один из них не сказал другому ни
слова, но завет Анчутина остался навсегда в их умах с такой твердостью, как будто он вырезан алмазом по сердолику.
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский
на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних
слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
Ответа нет. Он вновь посланье: // Второму, третьему письму // Ответа нет. В одно собранье // Он едет; лишь вошел… ему // Она навстречу. Как сурова! // Его не видят, с ним ни
слова; // У! как теперь окружена // Крещенским холодом она! // Как удержать негодованье // Уста упрямые хотят! // Вперил Онегин зоркий взгляд: // Где, где смятенье, состраданье? // Где пятна слез?.. Их нет, их нет! //
На сем лице лишь гнева след…
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе
на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих
словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Перескажу простые речи // Отца иль дяди-старика, // Детей условленные встречи // У старых лип, у ручейка; // Несчастной ревности мученья, // Разлуку, слезы примиренья, // Поссорю вновь, и наконец // Я поведу их под венец… // Я вспомню речи неги страстной, //
Слова тоскующей любви, // Которые в минувши дни // У ног любовницы прекрасной // Мне приходили
на язык, // От коих я теперь отвык.
Хранили многие страницы // Отметку резкую ногтей; // Глаза внимательной девицы // Устремлены
на них живей. // Татьяна видит с трепетаньем, // Какою мыслью, замечаньем // Бывал Онегин поражен, // В чем молча соглашался он. //
На их полях она встречает // Черты его карандаша. // Везде Онегина душа // Себя невольно выражает // То кратким
словом, то крестом, // То вопросительным крючком.