Неточные совпадения
—
Вам что надо? Чего
вы здесь столпились? Марш по классам, заниматься! — И, захлопнув двери, он крикнул
на Александрова: — А
вы сию же минуту марш в карцер!
— Конечно, мне все равно, — продолжал учитель. — Но я
вам должен сказать, что в возрасте семнадцати лет молодой человек не имеет почти никаких личных и общественных прав. Он не может вступать в брак. Векселя, им подписанные, ни во что не считаются. И даже в солдаты он не годится: требуется восемнадцатилетний возраст. В вашем же положении
вы находитесь
на попечении родителей, родственников, или опекунов, или какого-нибудь общественного учреждения.
— Покорно благодарю
вас, Эмилий Францевич, — от души сказал Александров. — Но я все-таки сегодня уйду из корпуса. Муж моей старшей сестры — управляющий гостиницы Фальц-Фейна, что
на Тверской улице, угол Газетного.
На прошлой неделе он говорил со мною по телефону. Пускай бы он сейчас же поехал к моей маме и сказал бы ей, чтобы она как можно скорее приехала сюда и захватила бы с собою какое-нибудь штатское платье. А я добровольно пойду в карцер и буду ждать.
— Еще раз покорно благодарю
вас, Эмилий Францевич. Не можете ли
вы попросить за меня, чтобы меня не запирали
на ключ. Ей-богу, я не убегу.
— Барчук, — сказал он (действительно, он так и сказал — барчук), — ваша маменька к
вам приехали. Ждут около церкви,
на паперти.
— Дети мои, — сказал мягко отец Михаил, —
вы, я вижу, друг с другом никогда не договоритесь. Ты помолчи, ерш ершович, а
вы, Любовь Алексеевна, будьте добры, пройдите в столовую. Я
вас задержу всего
на пять минут, а потом
вы выкушаете у меня чая. И я
вас провожу…
— Не знаете, так сейчас узнаете. Сегодня
на кругу
вы позволили себе нанести мне тяжелое оскорбление… в присутствии дамы. Я требую, чтобы
вы немедленно принесли мне извинение, или…
— Э…
На что же
вы себе такие волосья отпустили? Думаете, красиво?
— Э… Ничего. Так хоть немножко
на юнкера похож.
Вы его подтягивайте, Андриевич.
На расспросы товарищей он отвечал нехотя и равнодушно, но сказал одному из них, якобы самому Крейнбрингу: «Сегодня
вы услышите такой удар гильотины, которого не забудете никогда в жизни».
— Сначала забудьте все то, чему
вас учили в кадетском корпусе. Теперь
вы не мальчики, и каждый из
вас в случае надобности может быть мгновенно призван в состав действующей армии и, следовательно, отправлен
на поле сражения. Значит, каждого указания и приказания старших слушаться и подчиняться ему беспрекословно.
— Она очень жалеет, что не может быть у
вас на балу. Она сегодня очень занята. Она поздравляет
вас с праздником и велела передать
вам вот этот сверток. Там подарок
вам на память. Возьмите.
— И как это
вы, бедные солдатики, страдаете? Жарища-то, смотри, кака адова, а
вы в своей кислой шерсти, и ружья у
вас аки тяжеленные. Нам не вподъем. На-ко, на-ко, солдатик, возьми еще яблочко, полегче станет.
«Неужели
вы забыли, как я обнимал ваши ноги и целовал ваши колени там, далеко в прекрасной березовой роще?» Она развернула бумажку, вскользь поглядела
на нее и, разорвав
на множество самых маленьких кусочков, кинула, не глядя, в камин. Но со следующей почтой он получил письмецо из города Ялты в свой город Кинешму. Быстрым мелким четким почерком в нем были написаны две строки...
— А что, Ольга Николаевна, хотели бы
вы быть
на месте Юленьки?
— И все это — неправда. И никогда
вы не пойдете коптиться
на курсах.
Вы созданы богом для кокетства и для любви,
на погибель всем нам, вашим поклонникам.
— Оленька, — сказал он. — Мне надо поговорить с
вами по очень, по чрезвычайно нужному делу. Пойдемте вон в ту маленькую гостиную.
На одну минутку.
— Во-первых, я
вам вовсе не Олечка, а Ольга Николаевна. Ну, пойдемте, если уж
вам так хочется. Только, наверно, это пустяки какие-нибудь, — сказала она, садясь
на маленький диванчик и обмахиваясь веером. — Ну, какое же у
вас ко мне дело?
— Оленька, — сказал Александров дрожащим голосом, — может быть,
вы помните те четыре слова, которые я сказал
вам на балу в нашем училище.
— Ну, вот…
на днях, очень скоро… через неделю, через две… может быть, через месяц… появится
на свет… будет напечатана в одном журнале… появится
на свет моя сюита… мой рассказ. Я не знаю, как назвать… Прошу
вас, Оля, пожелайте мне успеха. От этого рассказа, или, как сказать?.. эскиза, так многое зависит в будущем.
— Пгекгасно, мой догогой. Я
вам говогю: пгекгасно. Зоилы найдут, может быть, какие-нибудь недосмотгы, поггешности или еще что-нибудь, но
на то они и зоилы. А ведь красивую девушку осьмнадцати лет не могут испортить ни родинка, ни рябинка, ни царапинка. Анисья Харитоновна, — закричал он, — принесите-ка нам бутылку пива, вспрыснуть новорожденного! Ну, мой добрый и славный друг, поздравляю
вас с посвящением в рыцари пера. Пишите много, хорошо и
на пользу,
на радость человечеству!
Миртов засмеялся, показав беззубый рот, потом обнял юнкера и повел его к двери. — Не забывайте меня. Заходите всегда, когда свободны. А я
на этих днях постараюсь устроить вашу рукопись в «Московский ручей», в «Вечерние досуги», в «Русский цветник» (хотя он чуточку слишком консервативен) или еще в какое-нибудь издание. А о результате я
вас уведомлю открыткой. Ну, прощайте. Вперед без страха и сомненья!
— Я только
на минутку, Алеша. Пришел поздравить
вас с рождением первенца и передать
вам гонорар, десять рублей. И уж
вы меня простите, сейчас же бегу домой. Сижу я здесь, и все мне кажется: а вдруг
вы все сейчас начнете стрелять. Адье, Алеша, и не забывайте мой дом
на голубятне.
Ведь не придет же
вам в голову написать этот портсигар для мастера
на полотне масляными красками или пастелью, хотя
вы и отличный художник?
Вы смотрите
на фортификационные чертежи как
на стереометрию, а они только планиметрия.
— Почему же раньше, — спросил он, — почему раньше ваши чертежи были похожи
на какие-то пейзажи и
вы постоянно путались в названиях и цифрах? Что такое с
вами сделалось?
— Гмм. Теперь
вы меня поставили в очень неудобное положение. Поставить
вам двенадцать я не могу, ибо это знак абсолютного совершенства, какого в мире не существует. Одиннадцать — это самый высший балл,
на который знаю фортификацию только я. Поэтому не обижайтесь, что
на этот раз я поставлю
вам только десять. Можете сесть.
— И э-Александров. Кто хочет завтракать или обедать в училище, заявите немедленно дежурному для сообщения
на кухню. Ровно к восьми вечера все должны быть в училище совершенно готовыми. За опоздание — до конца каникул без отпуска. Рекомендую позаботиться о внешности. Помните, что александровцы — московская гвардия и должны отличаться не только блеском души, но и благородством сапог. Тьфу, наоборот. Затем
вы свободны, господа юнкера. Перед отправкой я сам осмотрю
вас. Разойдитесь.
— Господин капитан, позвольте
вам сказать, что я катался
на коньках, и у меня подвернулась нога. Прямо ступить нельзя, такая боль.
— Следите за своим ножом и вилкой и опрятностью
на тарелке, если позовут
вас ужинать.
— Четыре тройки от Ечкина. Ечкинские тройки. Серые в яблоках. Не лошади, а львы. Ямщик грозится: «Господ юнкеров так прокачу, что всю жизнь помнить будут».
Вы уж там, господа, сколотитесь ему
на чаишко. Сам Фотоген Павлыч
на козлах.
—
На войне все приемы правильны. Позвольте, я помогу
вам встать. Меня пихнули сзади, и, уверяю
вас, что без вашей невольной помощи я разбился бы в лепешку, а так только локтем стукнулся.
— Совершенно верно, — отвечает ямщик, обминаясь
на козлах. Голос у него приятный, уверенный и немного смешливый. — А
вы откуда знаете?
— Спасибо тебе, барин, — говорит он, влезая
на козлы и что-то дожевывая. — А
вы, господа юнкаря, не сомневайтесь. Только упреждаю: держитесь крепко, чтобы
вы не рассыпались, как картофель.
—
Вы хотите пройти, господин юнкер? — услышал он над собою голос необыкновенной звучности и красоты, подобный альту в самом лучшем ангельском хоре
на небе.
— Позвольте просить
вас на полонез, — сказал юнкер с поклоном.
— Я видела, как
вы делали реверанс нашей славной maman, — сказала девушка. — У
вас вышло очень изящно. Я сама знаю, как это трудно, когда ты одна, а
на тебя со всех сторон смотрят.
— Ч… — но он быстро сдержался
на разлете. — Нет,
вы полюбуйтесь, полюбуйтесь только, граф-то ваш и начальница. Охотно беру свои слова обратно.
— Я
вам скажу откровенно. Сегодня я поехал
на бал не по своей воле, а по распоряжению начальства.
— О нет, нет, нет! Я благословляю судьбу и настойчивость моего ротного командира. Никогда в жизни я не был и не буду до такой степени
на верху блаженства, как сию минуту, как сейчас, когда я иду в полонезе рука об руку с
вами, слышу эту прелестную музыку и чувствую…
— Могу ли я просить
вас на вальс?
—
Вы сами. Мало быть честным перед другими, надо быть честным перед самим собою. Ну вот, например: лежит
на тарелке пирожное. Оно — чужое, но
вам его захотелось съесть, и
вы съели. Допустим, что никто в мире не узнал и никогда не узнает об этом. Так что же? Правы
вы перед самим собою? Или нет?
—
На какой выставке? Я
вас не поняла.
Юнкер чувствует, что теперь наступил самый подходящий момент для комплимента, но он потерялся. Сказать бы: «О нет,
вы гораздо красивее!» Выходит коротко и как-то плоско. «Ваша красота ни с чем и ни с кем не сравнима». Нехорошо, похоже
на математику. «
Вы прелестнее всех
на свете». Это, конечно, будет правда, но как-то пахнет штабным писарем. Да уж теперь и поздно. Удобная секунда промелькнула и не вернется. «Ах, как досадно. Какой я тюлень!»
Он уже во второй раз спросил Зиночку: «Нравится ли
вам сегодняшний бал?» — и, спросив, покраснел от стыда, поперхнулся и совсем некстати перескочил
на другой вопрос: «Любите ли
вы кататься
на коньках?» Зиночка вовсе не помогала ему, отвечая (нарочно сухо, как показалось юнкеру): да и нет.
— Она и
на меня так же глядела, — сказал Александров. — Мне даже пришло в голову, что если бы между мной и ею был стеклянный экран, то ее взгляд сделал бы в стекле круглую дырочку, как делает пуля. Ах, зачем же
вы мне сразу не сказали?
— Благодарим
вас! Спасибо, милые юнкера, — кричали они уходящим, — не забывайте нас! приезжайте опять к нам
на бал! До свиданья! До свиданья!
«Знаю, что делаю дурно, решаясь писать
Вам без позволения, но у меня нет иного средства выразить глубокую мою благодарность судьбе за то, что она дала мне невыразимое счастье познакомиться с
Вами на прекрасном балу Екатерининского института.
Я не могу, я не сумею, я не осмелюсь говорить
Вам о том божественном впечатлении, которое
Вы на меня произвели, и даже
на попытки сделать это я смотрю как
на кощунство.
Но позвольте смиренно просить
Вас, чтобы с того радостного вечера и до конца моих дней
Вы считали меня самым покорным слугой Вашим, готовым для
Вас сделать все, что только возможно человеку, для которого единственная мечта — хоть случайно, хоть
на мгновение снова увидеть Ваше никогда не забываемое лицо.
Неточные совпадения
Мои богини! что
вы? где
вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё те же ль
вы? другие ль девы, // Сменив, не заменили
вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц
на сцене скучной, // И, устремив
на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать // И о былом воспоминать?
Что ж, если вашим пистолетом // Сражен приятель молодой, // Нескромным взглядом, иль ответом, // Или безделицей иной //
Вас оскорбивший за бутылкой, // Иль даже сам в досаде пылкой //
Вас гордо вызвавший
на бой, // Скажите: вашею душой // Какое чувство овладеет, // Когда недвижим,
на земле // Пред
вами с смертью
на челе, // Он постепенно костенеет, // Когда он глух и молчалив //
На ваш отчаянный призыв?
Стихи
на случай сохранились; // Я их имею; вот они: // «Куда, куда
вы удалились, // Весны моей златые дни? // Что день грядущий мне готовит? // Его мой взор напрасно ловит, // В глубокой мгле таится он. // Нет нужды; прав судьбы закон. // Паду ли я, стрелой пронзенный, // Иль мимо пролетит она, // Всё благо: бдения и сна // Приходит час определенный; // Благословен и день забот, // Благословен и тьмы приход!
Вот время: добрые ленивцы, // Эпикурейцы-мудрецы, //
Вы, равнодушные счастливцы, //
Вы, школы Левшина птенцы, //
Вы, деревенские Приамы, // И
вы, чувствительные дамы, // Весна в деревню
вас зовет, // Пора тепла, цветов, работ, // Пора гуляний вдохновенных // И соблазнительных ночей. // В поля, друзья! скорей, скорей, // В каретах, тяжко нагруженных, //
На долгих иль
на почтовых // Тянитесь из застав градских.
Стремит Онегин?
Вы заране // Уж угадали; точно так: // Примчался к ней, к своей Татьяне, // Мой неисправленный чудак. // Идет,
на мертвеца похожий. // Нет ни одной души в прихожей. // Он в залу; дальше: никого. // Дверь отворил он. Что ж его // С такою силой поражает? // Княгиня перед ним, одна, // Сидит, не убрана, бледна, // Письмо какое-то читает // И тихо слезы льет рекой, // Опершись
на руку щекой.