Неточные совпадения
«Ну да, может
быть, сто, а может
быть, и двести раз я бывал виноватым. Но
когда спрашивали, я всегда признавался. Кто ударом кулака на пари разбил кафельную плиту в печке? Я. Кто накурил в уборной? Я. Кто выкрал в физическом кабинете кусок натрия и, бросив его в умывалку, наполнил весь этаж дымом и вонью? Я. Кто в постель дежурного офицера положил живую лягушку? Опять-таки я…
— Да. А не ты ли мне говорила, что
когда к нам приезжало начальство — исправник, — то его сначала драли на конюшне, а потом
поили водкой и совали ему сторублевку?
Когда дилижанс равнялся с калиткой, то в него летели скромные дары: крошечные букетики лютиков, вероники, иван-да-марьи, желтых одуванчиков, желтой акации, а иногда даже фиалок, набранных в соседнем ботаническом саду с опасностью
быть пойманным и оставленным без третьего блюда.
Он
был длинен, как жираф; гораздо выше Юленьки, и
когда танцевал, то беспрестанно бил свою даму острыми коленками.
За несколько лет до Александрова «цукание» собиралось
было прочно привиться и в Москве, в белом доме на Знаменке,
когда туда по какой-то темной причине
был переведен из Николаевского кавалерийского училища светлейший князь Дагестанский, привезший с собою из Петербурга, вместе с распущенной развинченностью, а также с модным томным грассированием, и глупую моду «цукать» младших товарищей.
В этой героической увертюре в самом финале
есть страшный эффект, производимый резким и грозным ударом литавров: это тот момент,
когда тяжелый стальной нож падает на склоненную шею «Неподкупного».
— Чтобы плечи и грудь
были поставлены правильно, — учил Дрозд, — вдохни и набери воздуха столько, сколько можешь. Сначала затаи воздух, чтобы запомнить положение груди и плеч, и
когда выпустишь воздух, оставь их в том же самом порядке, как они находились с воздухом. Так вы и должны держаться в строю.
Через месяц окончилась казавшаяся бесконечной усиленная тренировка фараонов на ловкость, быстроту, красоту и точность военных приемов. Наступил момент,
когда строгие глаза учителей нашли прежних необработанных новичков достаточно спелыми для высокого звания юнкера Третьего военного Александровского училища. Вскоре пронеслась между фараонами летучая волнующая весть: «В эту субботу
будем присягать!»
Знаменная рота всегда на виду, и на нее во время торжеств устремляются зоркие глаза высшего начальства. Потому-то она и составлялась (особенно передняя шеренга) из юношей с наиболее красивыми и привлекательными лицами. Красивейший же из этих избранных красавцев, и непременно портупей-юнкер, имел высочайшую честь носить знамя и называться знаменщиком. В том году,
когда Александров поступил в училище, знаменщиком
был Кениг, его однокорпусник, старше его на год.
Кто-нибудь выдумывал смешную глупость, например: «
Когда я
был маленьким, я спал в папашиной галоше», или: «Ваше превосходительство, юнкер Пистолетов носом застрелился», или еще: «Решительно все равно: что призма и что клизма — это все из одной мифологии» и т. д.
К толстому безмолвному Белову не прилипло ни одно прозвище, а на красавицу, по общему неписаному и несказанному закону, положено
было долго не засматриваться,
когда она проходила через плац или по Знаменке. Также запрещалось и говорить о ней.
Показаться перед нею не жалким мальчиком-кадетом, в неуклюже пригнанном пальто, а стройным, ловким юнкером славного Александровского училища, взрослым молодым человеком, только что присягнувшим под батальонным знаменем на верность вере, царю и отечеству, — вот
была его сладкая, тревожная и боязливая мечта, овладевавшая им каждую ночь перед падением в сон, в те краткие мгновенья,
когда так рельефно встает и видится недавнее прошлое…
Конечно, всего скорее могла донести матери младшая дочка, четырнадцатилетняя лупоглазая Любочка, большая егоза и ябедница, шантажистка и вымогательница. Зоркие ее глаза видели сквозь стены, а с ней, как с «маленькой», мало стеснялись.
Когда старшие сестры не брали ее с собой на прогулку,
когда ей необходимо
было выпросить у них ленточку, она, устав клянчить, всегда прибегала к самому ядовитому приему: многозначительно кивала головой, загадочно чмокала языком и говорила протяжно...
И как же удивлен, потрясен и обрадован
был юнкер Александров,
когда в конце октября он получил от самой Анны Романовны письмецо такого крошечного размера, который заставил невольно вспомнить о ее рыхлом тучном теле.
Подавали на стол, к чаю, красное крымское вино, тартинки с маслом и сыром, сладкие сухари. Играл на пианино все тот же маленький, рыжеватый, веселый Панков из консерватории, давно сохнувший по младшей дочке Любе, а
когда его не
было, то заводили механический музыкальный ящик «Монопан» и плясали под него. В то время не
было ни одного дома в Москве, где бы не танцевали при всяком удобном случае, до полной усталости.
Александров не отходил от Оленьки, упрямо и ревниво ловя минуты,
когда она освобождалась от очередного танцора. Он без ума
был влюблен в нее и сам удивлялся, почему не замечал раньше, как глубоко и велико это чувство.
— Хорошо. Я повинуюсь. А
когда я стану большим, настоящим писателем, Оленька,
когда я
буду получать большие гонорары, тогда…
Была пора юнкерам идти в училище. Гости тоже разъезжались. Ольга и Люба провожали их до передней, которая
была освещена слабо.
Когда Александров успел надеть и одернуть шинель, он услыхал у самого уха тихий шепот: «До свидания, господин писатель», — и горящие сухие губы быстро коснулись его щеки, точно клюнули.
Скорее, о птички, летите
Вы в теплые страны от нас,
Когда ж вы опять прилетите,
То
будет весна уж у нас.
Ему
было тогда семь лет… Успех этих стихов льстил его самолюбию.
Когда у матери случались гости, она всегда уговаривала сына: «Алеша, Алеша, прочитай нам „Скорее, о птички“. И по окончании декламации гости со вздохом говорили: „Замечательно! удивительно! А ведь, кто знает, может
быть, из него будущий Пушкин выйдет“.
Утром воины беспрекословно исполнили приказание вождя. И
когда они, несмотря на адский ружейный огонь, подплыли почти к самому острову, то из воды послышался страшный треск, весь остров покосился набок и стал тонуть. Напрасно европейцы молили о пощаде. Все они погибли под ударами томагавков или нашли смерть в озере. К вечеру же вода выбросила труп Черной Пантеры. У него под водою не хватило дыхания, и он, перепилив корень, утонул. И с тех пор старые жрецы
поют в назидание юношам, и так далее и так далее.
Соня, всегда немножко бестактная, не упустила случая сделать неловкость. В то время
когда Миртов, передыхая между двумя стихотворениями,
пил пиво, Соня вдруг сказала...
Вот именно об этом желтолицем и так мило сумбурном поэте думал Александров,
когда так торжественно обещал Оленьке Синельниковой, на свадьбе ее сестры, написать замечательное сочинение, которое
будет напечатано и печатно посвящено ей, новой царице его исстрадавшейся души.
— Я здесь, и я останусь. Струнина может играть завтра или
когда ей
будет угодно. Но я играю нынче в последний раз. Слышите ли вы, хам анемподийский! Сегодня я играю в самый последний раз.
Скорее, о птички, летите
Вы в теплые страны от нас,
Когда ж вы опять прилетите,
То
будет уж лето у нас.
Через недели две-три, в тот час,
когда юнкера уже вернулись от обеда и
были временно свободны от занятий, дежурный обер-офицер четвертой роты закричал во весь голос...
— Амбразура, или полевой окоп, или люнет, барбет, траверс и так далее. — Затем он начинал молча и быстро чертить на доске профиль и фас укрепления в проекции на плоскость, приписывая с боков необычайно тонкие, четкие цифры, обозначавшие футы и дюймы.
Когда же чертеж бывал закончен, полковник отходил от него так, чтобы его работа
была видна всей аудитории, и воистину работа эта отличалась такой прямизной, чистотой и красотой, какие доступны только при употреблении хороших чертежных приборов.
Он
был очень самостоятелен и почти никогда не дожидался звонка на перемену. Просто доставал надушенный платок из тонкого полотна, отряхивал свою грудь и руки от еле заметных пылинок мела, встряхивал платком и, не сказав ни слова, уходил,
когда ему хотелось.
— Нет,
когда же я, черт побери, освоюсь с этой фортификационной путаницей, да
будут прокляты и полковник Колосов и его учитель Цезарь Кюи.
На днях выборы вакансий, производство, подпоручичьи эполеты, высокое звание настоящего обер-офицера. Фараоны где-то вдали, внизу, в безвестности и забвении. И они чрезвычайно
были обрадованы,
когда дня за три до производства старшего курса в первый офицерский чин их распустили в отпуск до конца августа.
Ешь небольшими кусками, чтобы не
быть с полным ртом,
когда соседка обратится к тебе с разговором.
Показалось Александрову, что он знал эту чудесную девушку давным-давно, может
быть, тысячу лет назад, и теперь сразу вновь узнал ее всю и навсегда, и хотя бы прошли еще миллионы лет, он никогда не позабудет этой грациозной, воздушной фигуры со слегка склоненной головой, этого неповторяющегося, единственного «своего» лица с нежным и умным лбом под темными каштаново-рыжими волосами, заплетенными в корону, этих больших внимательных серых глаз, у которых раек
был в тончайшем мраморном узоре, и вокруг синих зрачков играли крошечные золотые кристаллики, и этой чуть заметной ласковой улыбки на необыкновенных губах, такой совершенной формы, какую Александров видел только в корпусе, в рисовальном классе,
когда, по указанию старого Шмелькова, он срисовывал с гипсового бюста одну из Венер.
Шесть лет
было Александрову,
когда он в нее влюбился.
— О нет, нет, нет! Я благословляю судьбу и настойчивость моего ротного командира. Никогда в жизни я не
был и не
буду до такой степени на верху блаженства, как сию минуту, как сейчас,
когда я иду в полонезе рука об руку с вами, слышу эту прелестную музыку и чувствую…
Он видел, подходя к ней, как она от нетерпения встала и резким движением сложила веер, а
когда он
был в двух шагах от нее и только собирался поклониться, она уже приподымала машинально, сама этого не замечая, левую руку, чтобы опустить ее на его плечо.
Есть у юнкеров в распорядке дня лишь два послеобеденных часа (от четырех до шести) полного отдыха,
когда можно
петь, болтать, читать посторонние книги и даже прилечь на кровати, расстегнув верхний крючок куртки. От шести до восьми снова зубрежка или черчение под надзором курсовых офицеров.
Когда буквы просохли, он осторожно разглаживает листик Сониным утюгом. Но этого еще мало. Надо теперь обыкновенными чернилами, на переднем листе написать такие слова, которые, во-первых,
были бы совсем невинными и неинтересными для чужих контрольных глаз, а во-вторых, дали бы Зиночке понять о том, что надо подогреть вторую страницу.
Однако всеобщая зубрежка захватила и его. Но все-таки работал он без особенного старания, рассеянно и небрежно. И причиной этой нерадивой работы
была, сама того не зная, милая, прекрасная, прелестная Зиночка Белышева. Вот уже около трех месяцев, почти четверть года, прошло с того дня,
когда она прислала ему свой портрет, и больше от нее — ни звука, ни послушания, как говорила когда-то нянька Дарья Фоминишна. А написать ей вторично шифрованное письмо он боялся и стыдился.
Когда же коньки
были приведены в полный порядок, Александров вспомнил о том, что он уже давно, уже более года не занимался благородным спортом бегания на коньках.
— Ах, мамочка, то
было —
когда, а теперь — теперь совсем другое.
Каждое утро, часов в пять, старшие юнкера наспех
пьют чай с булкой; захвативши завтрак в полевые сумки, идут партиями на места своих работ, которые
будут длиться часов до семи вечера, до той поры,
когда уставшие глаза начинают уже не так четко различать издали показательные приметы.
Но вскоре тело обвыкало в холоде, и
когда купальщики возвращались бегом в баню, то их охватывало чувство невыразимой легкости, почти невесомости во всем их существе,
было такое ощущение, точно каждый мускул, каждая пора насквозь проникнута блаженной радостью, сладкой и бодрой.
Будущие второкурсники (господа обер-офицеры) обыкновенно дня за три до производства отпускаются в отпуск до начала августа,
когда они в один и тот же день и час должны
будут прибыть в училищную приемную и, лихо откозыряв дежурному офицеру, громко отрапортовать ему...
Начали они,
когда слегка потемнело. Для начала
была пущена ракета. Куда до нее
было кривым, маленьким и непослушным ракетишкам Александрова — эта работала и шипела, как паровоз, уходя вверх, не на жалкие какие-нибудь сто, двести сажен, а на целых две версты, лопнувши так, что показалось, земля вздрогнула и рассыпала вокруг себя массу разноцветных шаров, которые долго плавали, погасая в густо-голубом, почти лиловом небе. По этому знаку вышло шествие.
Александров пришел в училище натощак, и теперь ему хватило времени, чтобы сбегать на Арбатскую площадь и там не торопясь закусить.
Когда же он вернулся и подошел к помещению, занимаемому генералом Анчутиным, то печаль и стыд охватили его. Из двухсот приглашенных молодых офицеров не
было и половины.