Неточные совпадения
Александров остановил извозчика у Красных казарм, напротив здания четвертого кадетского корпуса. Какой-то тайный инстинкт велел ему
идти в свой второй корпус не прямой дорогой, а кружным путем, по тем прежним дорогам, вдоль тех прежних мест, которые исхожены и избеганы много тысяч раз, которые останутся запечатленными в памяти на много десятков лет, вплоть до самой смерти, и которые теперь веяли на него неописуемой сладкой, горьковатой и нежной грустью.
Строевая рота,
как и всегда, ровно в три часа
шла на обед в общую корпусную столовую, спускаясь вниз по широкой каменной вьющейся лестнице.
— А я вам сказал, что не
пойду, и не
пойду, — ответил кадет, наклоняя голову,
как бычок.
— Покорно благодарю вас, Эмилий Францевич, — от души сказал Александров. — Но я все-таки сегодня уйду из корпуса. Муж моей старшей сестры — управляющий гостиницы Фальц-Фейна, что на Тверской улице, угол Газетного. На прошлой неделе он говорил со мною по телефону. Пускай бы он сейчас же поехал к моей маме и сказал бы ей, чтобы она
как можно скорее приехала сюда и захватила бы с собою какое-нибудь штатское платье. А я добровольно
пойду в карцер и буду ждать.
Александров
идет в лазарет по длинным, столь давно знакомым рекреационным залам; их полы только что натерты и знакомо пахнут мастикой, желтым воском и крепким, терпким, но все-таки приятным потом полотеров. Никакие внешние впечатления не действуют на Александрова с такой силой и так тесно не соединяются в его памяти с местами и событиями,
как запахи. С нынешнего дня и до конца жизни память о корпусе и запах мастики останутся для него неразрывными.
Чтобы не быть узнанным, он сошел с танцевального круга и пробрался вдоль низенького забора, за которым стояли бесплатные созерцатели роскошного бала, стараясь стать против того места, где раньше сидела Юленька. Вскоре вальс окончился. Они прошли на прежнее место. Юленька села. Покорни стоял, согнувшись над нею,
как длинный крючок. Он что-то бубнил однообразным и недовольным голосом,
как будто бы он
шел не из горла, а из живота.
Александров и сам не знал,
какие слова он скажет, но
шел вперед. В это время ущербленный и точно заспанный месяц продрался и выкатился сквозь тяжелые громоздкие облака, осветив их сугробы грязно-белым и густо-фиолетовым светом. В десяти шагах перед собою Александров смутно увидел в тумане неестественно длинную и худую фигуру Покорни, который, вместо того чтобы дожидаться, пятился назад и говорил преувеличенно громко и торопливо...
С особенной пристальностью следили, разинув рты, несчастные фараоны за тем,
как обер-офицеры, прежде чем получить увольнительный билет,
шли к курсовому офицеру или к самому Дрозду на осмотр.
С высоты своей
славы — пусть только московской, но несомненной — он,
как и почти все музыкальные маэстро, презирал большую, невежественную толпу и был совсем не чувствителен к комплиментам.
Даже когда
идешь один, в уборную, и то
иди,
как будто
идешь в ногу.
Попробуйте
идти сгорбившись, а голову
как можно выше.
— Смотри, Александров, — приказывает Тучабский. — Сейчас ты
пойдешь ко мне навстречу! Я — командир батальона. Шагом марш, раз-два, раз-два… Не отчетливо сделал полуоборот на левой ноге. Повторим. Еще раз. Шагом марш… Ну а теперь опоздал. Надо начинать за четыре шага, а ты весь налез на батальонного. Повторить… раз-два. Эко,
какой ты непонятливый фараон! Рука приставляется к борту бескозырки одновременно с приставлением ноги. Это надо отчетливо делать, а у тебя размазня выходит. Отставить! Повторим еще раз.
Но вот и проходит волшебное сновидение.
Как чересчур быстро! У всех юнкеров бурное напряжение сменяется тихой счастливой усталостью. Души и тела приятно распускаются.
Идут домой под звуки резвого, бодрого марша. Кто-то говорит в рядах...
— А тебе что нужно? Ты нам что за генерал? Тоже кышкает на нас,
как на кур! Ишь ты, хухрик несчастный! — И
пошла, и
пошла… до тех пор, пока Алкалаев не обратился в позорное бегство. Но все-таки метче и ловче словечка, чем «хухрик», она в своем обширном словаре не нашла. Может быть, она вдохновенно родила его тут же на месте столкновения?
Но от прошлого он никак не мог отвязаться. Ведь любила же его Юленька… И вдруг в один миг все рухнуло, все
пошло прахом, бедный юнкер остался в одиночестве среди просторной и пустой дороги, протягивая руку,
как нищий, за подаянием.
— Прямо из церкви зайдите к нам, закусить чем бог
послал и выпить за новобрачных. И товарищей позовите. Мы звать всех не в состоянии: очень уж тесное у нас помещение; но для вас, милых моих александровцев, всегда есть место. Да и потанцуете немножко. Ну,
как вы находите мою Юленьку? Право, ведь недурна?
— О,
какой рыцарский комплимент! Мсье Александров, вы опасный молодой мужчина… Но, к сожалению, из одних комплиментов в наше время шубу не сошьешь. Я, признаюсь, очень рада тому, что моя Юленька вышла замуж за достойного человека и сделала прекрасную партию, которая вполне обеспечивает ее будущее. Но, однако,
идите к вашим товарищам. Видите, они вас ждут.
Зато Друг охотно
пошел к Александрову,
как веселый сверстник и компаньон по проказам.
— Ну, теперь
идите в роту и, кстати, возьмите с собою ваш журнальчик. Нельзя сказать, чтобы очень уж плохо было написано. Мне моя тетушка первая указала на этот номер «Досугов», который случайно купила. Псевдоним ваш оказался чрезвычайно прозрачным, а кроме того, третьего дня вечером я проходил по роте и отлично слышал галдеж о вашем литературном успехе. А теперь, юнкер, — он скомандовал,
как на учении: — На место. Бегом ма-а-арш.
Но эта
слава не мешает ему губить и топить беспомощных юнкеров,
как слепых щенят.
Приблизительно так бурчит про себя господин обер-офицер Александров,
идя торопливыми большими шагами по Поварской к Арбату. Вчера была елка и танцевали у Андриевичей. Домой он вернулся только к пяти часам утра, а подняли его насилу-насилу в семь без двадцати. Ах,
как бы не опоздать! Вдруг залепит Дрозд трое суток без отпуска. Вот тебе и Рождество…
Уедут юнкера туда, где свет, музыка, цветы, прелестные девушки, духи, танцы, легкий смех, а Дрозд
пойдет в свою казенную холостую квартиру, где, кроме денщика, ждут его только два живых существа, две черные дворняжки, без признаков
какой бы то ни было породы: э-Мальчик и э-Цыган. Говорят, что Дрозд выпивает по ночам в одиночку.
Они
пошли тесной кучкой по лестнице, внизу которой уже стоял исполинский швейцар, успевший вооружиться своей страшной булавою и вновь надеть на свое лицо выражение горделивой строгости. Молодецки отчетливо,
как и полагается перновскому гренадеру, он отдал юнкерам честь по-ефрейторски, в два приема.
Не прошло и полминуты,
как зоркие глаза Александрова успели схватить все эти впечатления и закрепить их в памяти. Уже юнкера первой роты с Бауманом впереди спустились со ступенек и
шли по блестящему паркету длинной залы, невольно подчиняясь темпу увлекательного марша.
Но теперь он любит. Любит! —
какое громадное, гордое, страшное, сладостное слово. Вот вся вселенная,
как бесконечно большой глобус, и от него отрезан крошечный сегмент, ну, с дом величиной. Этот жалкий отрезок и есть прежняя жизнь Александрова, неинтересная и тупая. «Но теперь начинается новая жизнь в бесконечности времени и пространства, вся наполненная
славой, блеском, властью, подвигами, и все это вместе с моей горячей любовью я кладу к твоим ногам, о возлюбленная, о царица души моей».
— О нет, нет, нет! Я благословляю судьбу и настойчивость моего ротного командира. Никогда в жизни я не был и не буду до такой степени на верху блаженства,
как сию минуту,
как сейчас, когда я
иду в полонезе рука об руку с вами, слышу эту прелестную музыку и чувствую…
«Ну, конечно, Зиночка Белышева не датчанка, не норвежка, но, судя по тому,
как она ходит, и
как танцует, и
как она чутка к ритму и гибка и ловка в движениях, можно предположить, что она, пожалуй, очень искусна в работе на коньках. А вдруг я окажусь не только слегка слабее ее, а гораздо ниже. Нет! Этого унижения я не могу допустить, да и она меня начнет немного презирать.
Иду сейчас же упражняться».
— Ты что же, Алеша, надулся,
как мышь на крупу? — сказала тихонько мать. — Иди-ка ко мне.
Иди,
иди скорее! Ну, положи мне голову на плечо, вот так.
Не
пойдешь?» — «
Как вы, папенька, маменька, скажете».
Случалось иногда со мною,
как вот и с тобою нынче, что полгода, год не приходилось мне верхом на лошадь сесть, а потом сразу наезжусь до отвала, и
пойдут у меня эти прострелы да ломоты, что еле хожу и все стенаю от боли.
— Давайте, — сказал Венсан, —
пойдем, благо времени у нас много, по Большой Никитской, а там мимо Иверской по Красной площади, по Ильинке и затем по Маросейке прямо на Чистые пруды. Крюк совсем малый, а мы полюбуемся,
как Москва веселится.
Они
пошли рядышком, по привычке в ногу, держась подтянуто,
как на ученье, и с механичной красивой точностью отдавая честь господам офицерам.
Юнкера быстро
пошли навстречу приехавшим дамам. Подруга Зиночки Белышевой оказалась стройной, высокой —
как раз ростом с Венсана — барышней. Таких ярко-рыжих, медно-красных волос,
как у нее, Александров еще никогда не видывал,
как не видывал и такой ослепительно белой кожи, усеянной веснушками.
Все коровы кверху ногами
идут, и даже видно,
как наш общественный бык Афанасий, ярославской породы, ногами перебирает, а головой-то вниз
идет.
Все вы,
как одна, вверх ногами
идете, и подолы у вас задранные…» И уж так мы тогда всполошились, что и сказать нельзя!
— Эт-то что за безобразие? — завопил Артабалевский пронзительно. — Это у вас называется топографией? Это, по-вашему, военная служба? Так ли подобает вести себя юнкеру Третьего Александровского училища? Тьфу! Валяться с девками (он понюхал воздух), пить водку!
Какая грязь!
Идите же немедленно явитесь вашему ротному командиру и доложите ему, что за самовольную отлучку и все прочее я подвергаю вас пяти суткам ареста, а за пьянство лишаю вас отпусков вплоть до самого дня производства в офицеры. Марш!
Александров растерян. Кажется ему, что какой-то темный намек сквозил в небрежном разговоре Дрозда, но
как его понять? Он
идет в барак, отыскивает в нем Жданова, замечательного разгадчика всех начальственных каверз и закавык, и передает ему всю свою странную болтовню с Дроздом. Жданов саркастически улыбается...
Даже травля надоела. Попробовал Александров однажды вечером запустить последнюю оставшуюся у него ракету —
как раз она и вылетела шикарно и разорвалась эффектно. Но никто не
послал ей вслед острого словца, только на взрыв какой-то юнкер ответил: «Пуп» — и так уныло у него вышло,
как будто он собирался крикнуть: «А производства-то все нет…»
Первым долгом необходимо
пойти на Тверскую улицу и прогуляться мимо генерал-губернаторского дворца, где по обеим сторонам подъезда стоят,
как львы, на ефрейторском карауле два великана гренадера.