Неточные совпадения
После молитвы наступила полная тишина. Раздражение кадета не только не улеглось, но, наоборот, все возрастало. Он кружился
в маленьком пространстве четырех квадратных шагов, и новые дикие и дерзкие
мысли все более овладевали им.
Они на много-много дней скрашивали монотонное однообразие жизни
в казенном закрытом училище, и была
в них чудесная и чистая прелесть, вновь переживать летние впечатления, которые тогда протекали совсем не замечаемые, совсем не ценимые, а теперь как будто по волшебству встают
в памяти
в таком радостном, блаженном сиянии, что сердце нежно сжимается от тихого томления и впервые крадется смутно
в голову печальная
мысль: «Неужели все
в жизни проходит и никогда не возвращается?»
Все эти слухи и вести проникают
в училище. Юнкера сами не знают, чему верить и чему не верить. Как-то нелепо странна, как-то уродливо неправдоподобна
мысль, что государю, вершинной, единственной точке той великой пирамиды, которая зовется Россией, может угрожать опасность и даже самая смерть от случайного крушения поезда. Значит, выходит, что и все существование такой необъятно большой, такой неизмеримо могучей России может зависеть от одного развинтившегося дорожного болта.
В голове как шампанское. Скользит смутно одна опасливая
мысль: так необыкновенно, так нетерпеливо волнуют эти счастливые минуты, что, кажется, вдруг перегоришь
в ожидании, вдруг не хватит чего-то у тебя для самого главного, самого большого.
Правда, Александров тут же ловил себя с раскаянием на дурных и грубых
мыслях. Но он уже давно знал, какие злые, нелепые, уродливые, бесстыдные, позорные
мысли и образы теснятся порою
в уме человека против его воли.
Александров перестал сочинять (что, впрочем, очень благотворно отозвалось на его последних
в корпусе выпускных экзаменах), но
мысли его и фантазии еще долго не могли оторваться от воображаемого писательского волшебного мира, где все было блеск, торжество и победная радость. Не то чтобы его привлекали громадные гонорары и бешеное упоение всемирной славой, это было чем-то несущественным, призрачным и менее всего волновало. Но манило одно слово — «писатель», или еще выразительнее — «господин писатель».
В голову не могла ему прийти простая
мысль о том, что самому Дрозду, или одному из других офицеров училища, или каким-нибудь внеучилищным их знакомым мог попасться под руку воскресный экземпляр «Вечерних досугов».
— Темп, — говорил он фараонам, — есть великое шестое чувство. Темп придает уверенность движениям, ловкость телу и ясность
мысли. Весь мир построен на темпе. Поэтому, о! фараоны, ходите
в темп, делайте приемы
в темп, а главное, танцуйте
в темп и умейте пользоваться темпом при фехтовании и
в гимнастических упражнениях.
Он делает небольшим молчанием двоеточие, совсем маленькое, всего
в полторы секунды, но
в этот короткий промежуток сотни тревожных
мыслей пробегают
в голове Александрова.
Но
в душе его все-таки мелькала, как, может быть, и у других юнкеров, досадная
мысль: где же, наконец, эта пресловутая, безумная скачка, от которой захватывает дух и трепыхает сердце?
Но эта дурная
мысль так же быстро исчезла, как и пришла.
В езде Фотогена есть магическая непонятная красота.
В этой странной грусти нет даже и намека на
мысль о неизбежной смерти всего живущего. Такого порядка
мысли еще далеки от юнкера. Они придут гораздо позже, вместе с внезапным ужасающим открытием того, что «ведь и я, я сам, я, милый, добрый Александров, непременно должен буду когда-нибудь умереть, подчиняясь общему закону».
Хотелось было юнкеру сказать: «Мне бы стакан водки!» Читал он много русских романов, и
в них очень часто отвергнутый герой нарезывался с горя водкою до потери сознания. Но большое усатое лицо швейцара было так просто, так весело и добродушно, что он почувствовал стыд за свою случайную дурацкую
мысль.
Александров оживляется. Отличная, проказливая
мысль приходит ему
в голову. Он подходит к первой от входа девочке, у которой волосы, туго перетянутые снизу ленточкой, торчат вверх, точно хохол у какой-то редкостной птицы, делает ей глубочайший церемонный поклон и просит витиевато...
Кончились зимние каникулы. Тяжеловато после двух недель почти безграничной свободы втягиваться снова
в суровую воинскую дисциплину,
в лекции и репетиции,
в строевую муштру,
в раннее вставание по утрам,
в ночные бессонные дежурства,
в скучную повторяемость дней, дел и
мыслей.
С этого момента, по мере того как уходит
в глубь прошлого волшебный бал, но все ближе, нежнее и прекраснее рисуется
в воображении очаровательный образ Зиночки и все тревожнее становятся ночи Александрова, — им все настойчивее овладевает
мысль написать Зиночке Белышевой письмо.
Очень быстро приходит
в голову Александрову (немножко поэту)
мысль о системе акростиха. Но удается ему написать такое сложное письмо только после многих часов упорного труда, изорвав сначала
в мелкие клочки чуть ли не десть почтовой бумаги. Вот это письмо,
в котором начальные буквы каждой строки Александров выделял чуть заметным нажимом пера.
Но есть
в мире удивительное явление: мать с ее ребенком еще задолго до родов соединены пуповиной. При родах эту пуповину перерезают и куда-то выбрасывают. Но духовная пуповина всегда остается живой между матерью и сыном, соединяя их
мыслями и чувствами до смерти и даже после нее.
У них, говорили они, не было никаких преступных, заранее обдуманных намерений. Была только
мысль — во что бы то ни стало успеть прийти
в лагери к восьми с половиною часам вечера и
в срок явиться дежурному офицеру. Но разве виноваты они были
в том, что на балконе чудесной новой дачи, построенной
в пышном псевдорусском стиле, вдруг показались две очаровательные женщины, по-летнему, легко и сквозно одетые. Одна из них, знаменитая
в Москве кафешантанная певица, крикнула...
Неточные совпадения
Так
мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… //
В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще
в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Порой дождливою намедни // Я, завернув на скотный двор… // Тьфу! прозаические бредни, // Фламандской школы пестрый сор! // Таков ли был я, расцветая? // Скажи, фонтан Бахчисарая! // Такие ль
мысли мне на ум // Навел твой бесконечный шум, // Когда безмолвно пред тобою // Зарему я воображал // Средь пышных, опустелых зал… // Спустя три года, вслед за мною, // Скитаясь
в той же стороне, // Онегин вспомнил обо мне.
Домой приехав, пистолеты // Он осмотрел, потом вложил // Опять их
в ящик и, раздетый, // При свечке, Шиллера открыл; // Но
мысль одна его объемлет; //
В нем сердце грустное не дремлет: // С неизъяснимою красой // Он видит Ольгу пред собой. // Владимир книгу закрывает, // Берет перо; его стихи, // Полны любовной чепухи, // Звучат и льются. Их читает // Он вслух,
в лирическом жару, // Как Дельвиг пьяный на пиру.
И шагом едет
в чистом поле, //
В мечтанья погрузясь, она; // Душа
в ней долго поневоле // Судьбою Ленского полна; // И
мыслит: «Что-то с Ольгой стало? //
В ней сердце долго ли страдало, // Иль скоро слез прошла пора? // И где теперь ее сестра? // И где ж беглец людей и света, // Красавиц модных модный враг, // Где этот пасмурный чудак, // Убийца юного поэта?» // Со временем отчет я вам // Подробно обо всем отдам,
Хранили многие страницы // Отметку резкую ногтей; // Глаза внимательной девицы // Устремлены на них живей. // Татьяна видит с трепетаньем, // Какою
мыслью, замечаньем // Бывал Онегин поражен, //
В чем молча соглашался он. // На их полях она встречает // Черты его карандаша. // Везде Онегина душа // Себя невольно выражает // То кратким словом, то крестом, // То вопросительным крючком.