Неточные совпадения
Александров идет
в лазарет по длинным, столь давно знакомым рекреационным залам; их полы только что натерты и знакомо пахнут мастикой, желтым воском и крепким, терпким, но все-таки приятным потом полотеров. Никакие внешние впечатления
не действуют на Александрова с такой силой и так тесно
не соединяются
в его памяти с местами и событиями, как запахи. С нынешнего дня и до конца
жизни память о корпусе и запах мастики останутся для него неразрывными.
Они на много-много дней скрашивали монотонное однообразие
жизни в казенном закрытом училище, и была
в них чудесная и чистая прелесть, вновь переживать летние впечатления, которые тогда протекали совсем
не замечаемые, совсем
не ценимые, а теперь как будто по волшебству встают
в памяти
в таком радостном, блаженном сиянии, что сердце нежно сжимается от тихого томления и впервые крадется смутно
в голову печальная мысль: «Неужели все
в жизни проходит и никогда
не возвращается?»
— Удивительно, неужели мы все разные, — сказал себе Александров, — и разные у нас характеры, и
в разные стороны потекут наши уже чужие
жизни, и разная ждет нас судьба? Да и правда: уж
не взрослые ли мы стали?
Никогда потом
в своей
жизни не мог припомнить Александров момента вступления
в училище. Все впечатления этого дня походили у него
в памяти на впечатления человека, проснувшегося после сильнейшего опьянения: какие-то смутные картины, пустячные мелочи и между ними черные провалы. Так и
не мог он восстановить
в памяти, где выпускных кадет переодевали
в юнкерское белье, одежду и обувь, где их ставили под ранжир и распределяли по ротам.
На расспросы товарищей он отвечал нехотя и равнодушно, но сказал одному из них, якобы самому Крейнбрингу: «Сегодня вы услышите такой удар гильотины, которого
не забудете никогда
в жизни».
Впрочем, однажды Александрову довелось услышать хоть и очень краткую, но цельную речь ростовского генерала, которую он
не забыл
в течение всей своей
жизни.
Ах, никогда
в жизни он
не позабудет, как его щека ощутила шершавое прикосновение тонкого и теплого молдаванского полотна и под ним мраморную гладкость крепкого женского бедра. Он стал целовать сквозь материю эту мощную и нежную ногу, а Юлия, точно
в испуге, горячо и быстро шептала...
Можно подумать, что моя все-таки уже
не очень молодая героиня только и знала
в своей актерской
жизни, что дебютировала и дебютировала и всегда неудачно, пока
не додебютировалась до самоубийства…» И вот опять стало
в подсознание Александрова прокрадываться то темное пятно, та неведомая болячка, та давно знакомая досадная неловкость, которые он испытывал порою, перечитывая
в двадцатый раз свою рукопись.
О, как ему знакомы, близки и жалки были беспомощные неуклюжести новичков, их растерянность, их неумение найти тон. Он никогда
не забывал своих первых жутких впечатлений
в училище, когда был, точно чудом, перенесен из игрушечной
жизни в суровую и строгую настоящую
жизнь.
— Четыре тройки от Ечкина. Ечкинские тройки. Серые
в яблоках.
Не лошади, а львы. Ямщик грозится: «Господ юнкеров так прокачу, что всю
жизнь помнить будут». Вы уж там, господа, сколотитесь ему на чаишко. Сам Фотоген Павлыч на козлах.
— О нет, нет, нет! Я благословляю судьбу и настойчивость моего ротного командира. Никогда
в жизни я
не был и
не буду до такой степени на верху блаженства, как сию минуту, как сейчас, когда я иду
в полонезе рука об руку с вами, слышу эту прелестную музыку и чувствую…
Александров учился всегда с серединными успехами. Недалекое производство представлялось его воображению каким-то диковинным белым чудом,
не имеющим ни формы, ни цвета, ни вкуса, ни запаха. Одной его заботой было окончить с круглым девятью, что давало права первого разряда и старшинство
в чине. О последнем преимуществе Александров ровно ничего
не понимал, и воспользоваться им ему ни разу
в военной
жизни так и
не пришлось.
Как мыслитель и как художник, он ткал ей разумное существование, и никогда еще
в жизни не бывал он поглощен так глубоко, ни в пору ученья, ни в те тяжелые дни, когда боролся с жизнью, выпутывался из ее изворотов и крепчал, закаливая себя в опытах мужественности, как теперь, нянчась с этой неумолкающей, волканической работой духа своей подруги!
Неточные совпадения
Он весел был. Чрез две недели // Назначен был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему
не снились никогда. // Меж тем как мы, враги Гимена, //
В домашней
жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной
жизни был рожден.
А тот… но после всё расскажем, //
Не правда ль? Всей ее родне // Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь и радость, //
Не только грусть… душа моя, // Уж никуда
не годна я… // Под старость
жизнь такая гадость…» // И тут, совсем утомлена, //
В слезах раскашлялась она.
Блажен, кто смолоду был молод, // Блажен, кто вовремя созрел, // Кто постепенно
жизни холод // С летами вытерпеть умел; // Кто странным снам
не предавался, // Кто черни светской
не чуждался, // Кто
в двадцать лет был франт иль хват, // А
в тридцать выгодно женат; // Кто
в пятьдесят освободился // От частных и других долгов, // Кто славы, денег и чинов // Спокойно
в очередь добился, // О ком твердили целый век: // N. N. прекрасный человек.
Увы, на разные забавы // Я много
жизни погубил! // Но если б
не страдали нравы, // Я балы б до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки; только вряд // Найдете вы
в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть
не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце мне.
Прогулки, чтенье, сон глубокой, // Лесная тень, журчанье струй, // Порой белянки черноокой // Младой и свежий поцелуй, // Узде послушный конь ретивый, // Обед довольно прихотливый, // Бутылка светлого вина, // Уединенье, тишина: // Вот
жизнь Онегина святая; // И нечувствительно он ей // Предался, красных летних дней //
В беспечной неге
не считая, // Забыв и город, и друзей, // И скуку праздничных затей.