Неточные совпадения
Адъютант
с почтительным и бесстрастным видом отдал
честь. Слива, сгорбившись, стоял
с деревянным, ничего не выражающим лицом и все время держал трясущуюся руку у козырька фуражки.
Но Ромашов, безукоризненно отдавая
честь и подавшись вперед на седле, отвечает
с спокойно-высокомерным видом: «Виноват, господин полковник…
— Нет уж, Гайнан… зачем уж… Бог
с ним… Давай, братец, самовар, да потом сбегаешь в собрание за ужином.
Чту уж!
Александра Петровна неожиданно подняла лицо от работы и быстро,
с тревожным выражением повернула его к окну. Ромашову показалось, что она смотрит прямо ему в глаза. У него от испуга сжалось и похолодело сердце, и он поспешно отпрянул за выступ стены. На одну минуту ему стало совестно. Он уже
почти готов был вернуться домой, но преодолел себя и через калитку прошел в кухню.
Глупостью, пошлостью, провинциальным болотом и злой сплетней повеяло на Ромашова от этого безграмотного и бестолкового письма. И сам себе он показался
с ног до головы запачканным тяжелой, несмываемой грязью, которую на него наложила эта связь
с нелюбимой женщиной — связь, тянувшаяся
почти полгода. Он лег в постель, удрученный, точно раздавленный всем нынешним днем, и, уже засыпая, подумал про себя словами, которые он слышал вечером от Назанского...
Подобное
с ним случалось нередко за последние пять-шесть лет, как оно бывает
почти со всеми молодыми людьми в период созревания души.
Он обменялся
с адъютантом
честью, но тотчас же за спиной его сделал обернувшемуся Ромашову особый, непередаваемый юмористический жест, который как будто говорил: «Что, брат, поволокли тебя на расправу?» Встречались и еще офицеры.
— Вот, вот, вот… Я и говорю… Сергей-то Петровича я не знала… Понаслышке только. А вот Петра Петровича — того даже очень часто видела. Именья,
почитай, рядом были. Очень, оч-чень приятно, молодой человек… Похвально
с вашей стороны.
Против обыкновения, Слива
почти не обратил на него внимания и не выкинул ни одной из своих штучек. Только когда Ромашов остановился в шаге от него,
с почтительно приложенной рукой к козырьку и сдвинутыми вместе ногами, он сказал, подавая ему для пожатия свои вялые пальцы, похожие на пять холодных сосисок...
Очередь дошла до левофлангового солдатика Хлебникова, который служил в роте общим посмешищем. Часто, глядя на него, Ромашов удивлялся, как могли взять на военную службу этого жалкого, заморенного человека,
почти карлика,
с грязным безусым лицом в кулачок. И когда подпоручик встречался
с его бессмысленными глазами, в которых, как будто раз навсегда
с самого дня рождения, застыл тупой, покорный ужас, то в его сердце шевелилось что-то странное, похожее на скуку и на угрызение совести.
Ромашов поглядел на него в упор
с ненавистью и сказал
почти шепотом...
Когда же учение окончилось, они пошли
с Веткиным в собрание и вдвоем
с ним выпили очень много водки. Ромашов,
почти потеряв сознание, целовался
с Веткиным, плакал у него на плече громкими истеричными слезами, жалуясь на пустоту и тоску жизни, и на то, что его никто не понимает, и на то, что его не любит «одна женщина», а кто она — этого никто никогда не узнает; Веткин же хлопал рюмку за рюмкой и только время от времени говорил
с презрительной жалостью...
Он говорил это радушно,
с любезной улыбкой, но в его голосе и глазах Ромашов ясно уловил то же самое отчужденное, деланное и сухое выражение, которое он
почти бессознательно чувствовал, встречаясь
с Николаевым все последнее время.
На другом конце скатерти зашел разговор о предполагаемой войне
с Германией, которую тогда многие считали делом
почти решенным. Завязался спор, крикливый, в несколько ртов зараз, бестолковый. Вдруг послышался сердитый, решительный голос Осадчего. Он был
почти пьян, но это выражалось у него только тем, что его красивое лицо страшно побледнело, а тяжелый взгляд больших черных глаз стал еще сумрачнее.
Батальонный командир, подполковник Лех, который, как и все офицеры, находился
с утра в нервном и бестолковом возбуждении, налетел было на него
с криком за поздний выход на плац, но Стельковский хладнокровно вынул часы, посмотрел на них и ответил сухо,
почти пренебрежительно...
В половине одиннадцатого приехал полковой командир. Под ним был огромный, видный гнедой мерин, весь в темных яблоках, все четыре ноги белые до колен. Полковник Шульгович имел на лошади внушительный,
почти величественный вид и сидел прочно, хотя чересчур по-пехотному, на слишком коротких стременах. Приветствуя полк, он крикнул молодцевато,
с наигранным веселым задором...
Но перед церемониальным маршем все ободрились. Офицеры
почти упрашивали солдат: «Братцы, вы уж постарайтесь пройти молодцами перед корпусным. Не осрамите». И в этом обращении начальников
с подчиненными проскальзывало теперь что-то заискивающее, неуверенное и виноватое. Как будто гнев такой недосягаемо высокой особы, как корпусный командир, вдруг придавил общей тяжестью офицера и солдата, обезличил и уравнял их и сделал в одинаковой степени испуганными, растерянными и жалкими.
Из лагеря в город вела только одна дорога — через полотно железной дороги, которое в этом месте проходило в крутой и глубокой выемке. Ромашов по узкой, плотно утоптанной,
почти отвесной тропинке быстро сбежал вниз и стал
с трудом взбираться по другому откосу. Еще
с середины подъема он заметил, что кто-то стоит наверху в кителе и в шинеле внакидку. Остановившись на несколько секунд и прищурившись, он узнал Николаева.
Мутный свет прямо падал на лицо этого человека, и Ромашов узнал левофлангового солдата своей полуроты — Хлебникова. Он шел
с обнаженной головой, держа шапку в руке, со взглядом, безжизненно устремленным вперед. Казалось, он двигался под влиянием какой-то чужой, внутренней, таинственной силы. Он прошел так близко около офицера, что
почти коснулся его полой своей шинели. В зрачках его глаз яркими, острыми точками отражался лунный свет.
Мир разделялся на две неравные части: одна — меньшая — офицерство, которое окружает
честь, сила, власть, волшебное достоинство мундира и вместе
с мундиром почему-то и патентованная храбрость, и физическая сила, и высокомерная гордость; другая — огромная и безличная — штатские, иначе шпаки, штафирки и рябчики; их презирали; считалось молодечеством изругать или побить ни
с того ни
с чего штатского человека, потушить об его нос зажженную папироску, надвинуть ему на уши цилиндр; о таких подвигах еще в училище рассказывали друг другу
с восторгом желторотые юнкера.
Ромашов несвязно, но искренно и подробно рассказал о вчерашней истории. Он уже начал было угловато и стыдливо говорить о том раскаянии, которое он испытывает за свое вчерашнее поведение, но его прервал капитан Петерсон. Потирая, точно при умывании, свои желтые костлявые руки
с длинными мертвыми пальцами и синими ногтями, он сказал усиленно-вежливо,
почти ласково, тонким и вкрадчивым голосом...
Вечером в этот день его опять вызвали в суд, но уже вместе
с Николаевым. Оба врага стояли перед столом
почти рядом. Они ни разу не взглянули друг на друга, но каждый из них чувствовал на расстоянии настроение другого и напряженно волновался этим. Оба они упорно и неподвижно смотрели на председателя, когда он читал им решение суда...
Вяло,
почти со скукой пошел он разыскивать Бек-Агамалова и Веткина, которых он решил просить в секунданты. Оба охотно согласились — Бек-Агамалов
с мрачной сдержанностью, Веткин
с ласковыми и многозначительными рукопожатиями.
Лодка выехала в тихую, тайную водяную прогалинку. Кругом тесно обступил ее круглой зеленой стеной высокий и неподвижный камыш. Лодка была точно отрезана, укрыта от всего мира. Над ней
с криком носились чайки, иногда так близко,
почти касаясь крыльями Ромашова, что он чувствовал дуновение от их сильного полета. Должно быть, здесь, где-нибудь в чаще тростника, у них были гнезда. Назанский лег на корму навзничь и долго глядел вверх на небо, где золотые неподвижные облака уже окрашивались в розовый цвет.
— То, что в этом случае мужа
почти наверное не допустят к экзаменам. Репутация офицера генерального штаба должна быть без пушинки. Между тем если бы вы на самом деле стрелялись, то тут было бы нечто героическое, сильное. Людям, которые умеют держать себя
с достоинством под выстрелом, многое, очень многое прощают. Потом… после дуэли… ты мог бы, если хочешь, и извиниться… Ну, это уж твое дело.