Неточные совпадения
— Это что? Это разве рубка? — говорил он
с напускным пренебрежением. —
Моему отцу, на Кавказе, было шестьдесят лет, а он лошади перерубал шею. Пополам! Надо, дети
мои, постоянно упражняться. У нас вот как делают: поставят ивовый прут в тиски и рубят, или воду пустят сверху тоненькой струйкой и рубят. Если нет брызгов, значит, удар был верный. Ну, Лбов, теперь ты.
Мое дело — принимать приказания и исполнять их…» А уж от командира корпуса летит третий ординарец
с новым выговором.
— Мы ведь всё вместе, — пояснила Шурочка. — Я бы хоть сейчас выдержала экзамен. Самое главное, — она ударила по воздуху вязальным крючком, — самое главное — система. Наша система — это
мое изобретение,
моя гордость. Ежедневно мы проходим кусок из математики, кусок из военных наук — вот артиллерия мне, правда, не дается: все какие-то противные формулы, особенно в баллистике, — потом кусочек из уставов. Затем через день оба языка и через день география
с историей.
— Дела, братец ты
мой…
С жиру это все. Ну, прощевай, что ли, Степан.
Удивляюсь, чего ты
с ним так возишься?» А Шурочка, не выпуская изо рта шпилек и не оборачиваясь, отвечает ему в зеркало недовольным тоном: «Вовсе он не
мой, а твой!..»
Тут, дорогой
мой, природа устроила для людей какую-то засаду
с приманкой и
с петлей.
— Ах, милый
мой, не все ли равно! — возразил
с пылкостью Назанский и опять нервно забегал по комнате.
Вот
мои руки и ноги, — Ромашов
с удивлением посмотрел на свои руки, поднеся их близко к лицу и точно впервые разглядывая их, — нет, это все — не Я.
— Странный вопрос. Откуда же я могу знать? Вам это, должно быть, без сомнения, лучше
моего известно… Готовы? Советую вам продеть портупею под погон, а не сверху. Вы знаете, как командир полка этого не любит. Вот так… Ну-с, поедемте.
Ну, а затем вот вам
мой совет-с: первым делом очиститесь вы
с солдатскими деньгами и
с отчетностью.
— Постой-ка, поди сюда, чертова перечница… Небось побежишь к жидишкам? А? Векселя писать? Эх ты, дура, дура, дурья ты голова… Ну, уж нб тебе, дьявол тебе в печень. Одна, две… раз, две, три, четыре… Триста. Больше не могу. Отдашь, когда сможешь. Фу, черт, что за гадость вы делаете, капитан! — заорал полковник, возвышая голос по восходящей гамме. — Не смейте никогда этого делать! Это низость!.. Однако марш, марш, марш! К черту-с, к черту-с.
Мое почтение-с!..
— Me, мон ами! — Бобетинский поднял кверху плечи и брови и сделал глупые глаза. — Но…
мой дрюг, — перевел он по-русски. —
С какой стати? Пуркуа? [Почему? (франц.)] Право, вы меня… как это говорится?.. Вы меня эдивляете!..
— Дама?.. — Бобетинский сделал рассеянное и меланхолическое лицо. — Дама? Дрюг
мой, в
мои годы… — Он рассмеялся
с деланной горечью и разочарованием. — Что такое женщина? Ха-ха-ха… Юн енигм! [Загадка! (франц.)] Ну, хорошо, я, так и быть, согласен… Я согласен.
— Миль пардон, мадам [Тысяча извинений, сударыня (франц.).]. Се ма фот!.. Это
моя вина! — воскликнул Бобетинский, подлетая к ней. На ходу он быстро шаркал ногами, приседал, балансировал туловищем и раскачивал опущенными руками
с таким видом, как будто он выделывал подготовительные па какого-то веселого балетного танца. — Ваш-шу руку. Вотр мэн, мадам. Господа, в залу, в залу!
— Эх, братец ты
мой, —
с сокрушением поник головой Лех. — И ты такой же перец, как и они все… Гето… постой, постой, прапорщик… Ты слыхал про Мольтке? Про великого молчальника, фельдмаршала… гето… и стратега Мольтке?
— Постойте, вы
с ней еще увидите
мои когти. Я раскрою глаза этому дураку Николаеву, которого она третий год не может пропихнуть в академию. И куда ему поступить, когда он, дурак, не видит, что у него под носом делается. Да и то сказать — и поклонник же у нее!..
— А сам пляшет, —
с ехидным добродушием заметил Петерсон. — Ну, танцуйте, дети
мои, танцуйте, я вам не мешаю.
«Эх, все равно уж! — думал
с отчаянием Ромашов, подходя к роте. — И здесь плохо, и там плохо, — одно к одному. Пропала
моя жизнь!»
Дорогой
мой, ведь мы
с вами — эти две половинки; у нас все общее: и любимое, и нелюбимое, и мысли, и сны, и желания.
— Ах, мне так хорошо
с тобой, любовь
моя!
— Ну, и Бог
с вами, и не нужно. Какой вы чистый, милый, Ромочка! Но, так вот когда вы вырастете, то вы наверно вспомните
мои слова: что возможно
с мужем, то невозможно
с любимым человеком. Ах, да не думайте, пожалуйста, об этом. Это гадко — но что же поделаешь.
— Ах, мне это самой больно,
мой милый,
мой дорогой,
мой нежный! Но это необходимо. Итак, слушайте: я боюсь, что он сам будет говорить
с вами об этом… Умоляю вас, ради Бога, будьте сдержанны. Обещайте мне это.
А теперь, господа,
мое почтение-с.
— Я прежде всего должен поставить вопрос: относитесь ли вы
с должным уважением к
моей жене… к Александре Петровне?
Занавески оставались неподвижными. «Ты не слышишь меня! —
с горьким упреком прошептал Ромашов. — Ты сидишь теперь
с ним рядом, около лампы, спокойная, равнодушная, красивая. Ах, Боже
мой, Боже, как я несчастлив!»
Без денег же, хоть самых маленьких, тяжело живется в солдатах: нет ни чаю, ни сахару, не на что купить даже
мыла, необходимо время от времени угощать взводного и отделенного водкой в солдатском буфете, все солдатское жалованье — двадцать две
с половиной копейки в месяц — идет на подарки этому начальству.
— Я бывал у Николаевых не чаще, чем у других
моих знакомых, — сказал он громко и резко. — И
с ним прежде у меня никакой вражды не было. Все произошло случайно и неожиданно, потому что мы оба были нетрезвы.
— Нет, если я попаду под поезд, и мне перережут живот, и
мои внутренности смешаются
с песком и намотаются на колеса, и если в этот последний миг меня спросят: «Ну что, и теперь жизнь прекрасна?» — я скажу
с благодарным восторгом: «Ах, как она прекрасна!» Сколько радости дает нам одно только зрение!
— Ах, Боже
мой! —
с отвращением простонал Ромашов.
Кто мне докажет
с ясной убедительностью, — чем связан я
с этим — черт бы его побрал! —
моим ближним,
с подлым рабом,
с зараженным,
с идиотом?
— Да, — промолвил он
с улыбкой в голосе, — какой-нибудь профессор догматического богословия или классической филологии расставит врозь ноги, разведет руками и скажет, склонив набок голову: «Но ведь это проявление крайнего индивидуализма!» Дело не в страшных словах,
мой дорогой мальчик, дело в том, что нет на свете ничего практичнее, чем те фантазии, о которых теперь мечтают лишь немногие.
И тогда-то не телячья жалость к ближнему, а божественная любовь к самому себе соединяет
мои усилия
с усилиями других, равных мне по духу людей!
Нет,
мой родной, есть только одно непреложное, прекрасное и незаменимое — свободная душа, а
с нею творческая мысль и веселая жажда жизни.
Подходя к своему дому, Ромашов
с удивлением увидел, что в маленьком окне его комнаты, среди теплого мрака летней ночи, брезжит чуть заметный свет. «Что это значит? — подумал он тревожно и невольно ускорил шаги. — Может быть, это вернулись
мои секунданты
с условиями дуэли?» В сенях он натолкнулся на Гайнана, не заметил его, испугался, вздрогнул и воскликнул сердито...
Неточные совпадения
Добчинский. При мне-с не имеется, потому что деньги
мои, если изволите знать, положены в приказ общественного призрения.
Хлестаков (защищая рукою кушанье).Ну, ну, ну… оставь, дурак! Ты привык там обращаться
с другими: я, брат, не такого рода! со мной не советую… (Ест.)Боже
мой, какой суп! (Продолжает есть.)Я думаю, еще ни один человек в мире не едал такого супу: какие-то перья плавают вместо масла. (Режет курицу.)Ай, ай, ай, какая курица! Дай жаркое! Там супу немного осталось, Осип, возьми себе. (Режет жаркое.)Что это за жаркое? Это не жаркое.
Городничий (в сторону).О, тонкая штука! Эк куда метнул! какого туману напустил! разбери кто хочет! Не знаешь,
с которой стороны и приняться. Ну, да уж попробовать не куды пошло! Что будет, то будет, попробовать на авось. (Вслух.)Если вы точно имеете нужду в деньгах или в чем другом, то я готов служить сию минуту.
Моя обязанность помогать проезжающим.
Хлестаков. Право, не знаю. Ведь
мой отец упрям и глуп, старый хрен, как бревно. Я ему прямо скажу: как хотите, я не могу жить без Петербурга. За что ж, в самом деле, я должен погубить жизнь
с мужиками? Теперь не те потребности; душа
моя жаждет просвещения.
Добчинский. Дело очень тонкого свойства-с: старший-то сын
мой, изволите видеть, рожден мною еще до брака.