Неточные совпадения
— А видите, какое дело, паныч, — ответил Ярмола необыкновенно мягко, — ни одного грамотного нет у нас в деревне. Когда бумагу какую нужно подписать, или в волости дело, или
что… никто не может… Староста печать только кладет, а сам не знает,
что в ней напечатано… То хорошо было бы для всех,
если бы кто умел расписаться.
— А
что вы думаете, панычу, — говорил иногда Ярмола, окончив свой труд и глядя на него с любовной гордостью, —
если бы мне еще месяцев с пять или шесть поучиться, я бы совсем хорошо знал. Как вы скажете?
— Даю тебе честное слово. Ей-богу, я самый посторонний человек. Просто приехал сюда погостить на несколько месяцев, а там и уеду.
Если хочешь, я даже никому не скажу,
что был здесь и видел вас. Ты мне веришь?
— Да
что у нас вам делать? Мы с бабкой скучные…
Что ж, заходите, пожалуй, коли вы и впрямь добрый человек. Только вот
что… вы уж
если когда к нам забредете, так без ружья лучше…
Нет ничего мудреного,
что, как только немного просохли лесные тропинки, я отправился в избушку на курьих ножках. На случай
если бы понадобилось успокоить ворчливую старуху, я захватил с собою полфунта чаю и несколько пригоршен кусков сахару.
— Ну,
если не хочешь мне погадать, так расскажи,
что у тебя тогда вышло? — попросил я.
— Только смотрите, уговор лучше денег: не сердиться,
если вам
что не понравится.
— Нет… Не колдунья… — замялся я. — Ну да,
если хочешь — колдунья… Конечно, ведь мало ли
что болтают. Почему ей просто-напросто не знать каких-нибудь трав, средств, заговоров?.. Впрочем,
если тебе это неприятно, то можешь не отвечать.
Но,
если не ошибаюсь, этот своеобразный фокус состоит в том,
что она, идя за мною следом шаг за шагом, нога в ногу, и неотступно глядя на меня, в то же время старается подражать каждому, самому малейшему моему движению, так сказать, отождествляет себя со мною.
— Не знаю… Да она об этом и не любит говорить.
Если же когда и скажет
что, то всегда просит забыть и не вспоминать больше… Ну, однако, мне пора, — заторопилась Олеся, — бабушка будет сердиться. До свидания… Простите, имени вашего не знаю.
— Какая ты смешная, Олеся. Неужели ты думаешь,
что никогда в жизни не полюбишь мужчину? Ты — такая молодая, красивая, сильная.
Если в тебе кровь загорится, то уж тут не до зароков будет.
—
Чего там — бабушка! — рассердилась старуха. — Я тебе уже двадцать пятый год — бабушка.
Что же, по-твоему, с сумой лучше идти? Нет, господин, вы ее не слушайте. Уж будьте милостивы,
если что можете сделать, то сделайте.
Я в неопределенных выражениях обещал похлопотать, хотя, по правде сказать, надежды было мало.
Если уж наш урядник отказывался «взять», значит, дело было слишком серьезное. В этот вечер Олеся простилась со мной холодно и, против обыкновения, не пошла меня провожать. Я видел,
что самолюбивая девушка сердится на меня за мое вмешательство и немного стыдится бабушкиной плаксивости.
— Ну уж там бутон или не бутон — это дело девятое. Но почему, скажите, вам и не принять в них участия? Будто бы вам уж так к спеху требуется их выселить? Ну хоть подождите немного, покамест я сам у помещика похлопочу.
Чем вы рискуете,
если подождете с месяц?
— Ну, а
если я вас попрошу, Евпсихий Африканович? — начал я опять умильным тоном. — Конечно, ваши обязанности сложные и хлопотливые, но ведь сердце у вас, я знаю, предоброе, золотое сердце.
Что вам стоит пообещать мне не трогать этих женщин?
В впечатлениях, подобных тем, которые последовали за моим входом, никогда невозможно разобраться… Разве можно запомнить слова, произносимые в первые моменты встречи матерью и сыном, мужем и женой или двумя влюбленными? Говорятся самые простые, самые обиходные фразы, смешные даже,
если их записывать с точностью на бумаге. Но здесь каждое слово уместно и бесконечно мило уже потому,
что говорится оно самым дорогим на свете голосом.
— Значит, и раньше, еще до моей болезни, ты тоже могла, но только не хотела оставаться со мною один на один… Ах, Олеся,
если бы ты знала, какую ты причинила мне боль… Я так ждал, так ждал каждый вечер,
что ты опять пойдешь со мною… А ты, бывало, всегда такая невнимательная, скучная, сердитая… О, как ты меня мучила, Олеся!..
— Нет…
что же… тут и говорить нечего, — отозвалась Олеся как будто бы спокойно, но таким глухим, безжизненным голосом,
что мне стало жутко. —
Если служба, то, конечно… надо ехать…
— Перестань, Олеся… Это меньше всего меня останавливает.
Что мне за дело до твоей родни,
если ты сама для меня дороже отца и матери, дороже целого мира? Нет, все это мелочи, все это пустые отговорки!..
Если бы Олеся глубоко веровала, строго блюла посты и не пропускала ни одного церковного служения, — весьма возможно,
что тогда я стал бы иронизировать (но только слегка, ибо я всегда был верующим человеком) над ее религиозностью и развивать в ней критическую пытливость ума.
— Позволь мне, пожалуйста, послать за доктором… Прошу тебя! Ну,
если хочешь, то можешь ничего не исполнять из того,
что он прикажет. Но ты хоть для меня согласись, Олеся.
— Нет, мой дорогой, ничего я не боюсь,
если понадобится. Только зачем же людей в грех вводить? Ты, может быть, не знаешь… Ведь я там… в Переброде… погрозилась со зла да со стыда… А теперь чуть
что случится, сейчас на нас скажут: скот ли начнет падать, или хата у кого загорится, — все мы будем виноваты. Бабушка, — обратилась она к Мануйлихе, возвышая голос, — правду ведь я говорю?
— Об тебе я больше всего думаю, мой родной. Только… видишь ли… не судьба нам вместе быть… вот
что!.. Помнишь, я на тебя карты бросала? Ведь все так и вышло, как они сказали тогда. Значит, не хочет судьба нашего с тобой счастья… А
если бы не это, разве, ты думаешь, я чего-нибудь испугалась бы?