Неточные совпадения
Когда же я пробовал с
ними разговориться, то
они глядели на меня с удивлением, отказывались понимать самые простые вопросы и все порывались целовать у меня руки — старый обычай, оставшийся
от польского крепостничества.
Книжки, какие у меня были, я все очень скоро перечитал.
От скуки — хотя это сначала казалось мне неприятным — я сделал попытку познакомиться с местной интеллигенцией в лице ксендза, жившего за пятнадцать верст, находившегося при
нем «пана органиста», местного урядника и конторщика соседнего имения из отставных унтер-офицеров, но ничего из этого не вышло.
Отказавшись окончательно
от мысли выучить
его разумному чтению и письму, я стал учить
его подписываться механически. К моему великому удивлению, этот способ оказался наиболее доступным Ярмоле, так что к концу второго месяца мы уже почти осилили фамилию. Что же касается до имени, то
его ввиду облегчения задачи мы решили совсем отбросить.
Я видел, что Ярмоле не терпится скорее пойти в лес, но
он скрывает это страстное желание охотника под напускным равнодушием. Действительно, в передней уже стояла
его одностволка,
от которой не ушел еще ни один бекас, несмотря на то, что вблизи дула она была украшена несколькими оловянными заплатами, наложенными в тех местах, где ржавчина и пороховые газы проели железо.
Мне казалось, судя по направлению лая, что собака гонит влево
от меня, и я торопливо побежал через полянку, чтобы перехватить зверя. Но не успел я сделать и двадцати шагов, как огромный серый заяц выскочил из-за пня и, как будто бы не торопясь, заложив назад длинные уши, высокими, редкими прыжками перебежал через дорогу и скрылся в молодняке. Следом за
ним стремительно вылетел Рябчик. Увидев меня,
он слабо махнул хвостом, торопливо куснул несколько раз зубами снег и опять погнал зайца.
— Ну, ничего…
Он от нас не уйдет. Идите за Ириновский шлях, —
он сейчас туда выйдет.
Наконец я перебрался через это болото, взобрался на маленький пригорок и теперь мог хорошо рассмотреть хату. Это даже была не хата, а именно сказочная избушка на курьих ножках. Она не касалась полом земли, а была построена на сваях, вероятно, ввиду половодья, затопляющего весною весь Ириновский лес. Но одна сторона ее
от времени осела, и это придавало избушке хромой и печальный вид. В окнах недоставало нескольких стекол;
их заменили какие-то грязные ветошки, выпиравшиеся горбом наружу.
Держась за стену, сотрясаясь на каждом шагу сгорбленным телом, она подошла к столу, достала колоду бурых, распухших
от времени карт, стасовала
их и придвинула ко мне.
Невольно я обратил внимание на эти руки:
они загрубели и почернели
от работы, но были невелики и такой красивой формы, что
им позавидовали бы многие благовоспитанные девицы.
Пройдя узкую тропинку, мы вышли на лесную дорогу, черную
от грязи, всю истоптанную следами копыт и изборожденную колеями, полными воды, в которой отражался пожар вечерней зари. Мы шли обочиной дороги, сплошь покрытой бурыми прошлогодними листьями, еще не высохшими после снега. Кое-где сквозь
их мертвую желтизну подымали свои лиловые головки крупные колокольчики «сна» — первого цветка Полесья.
— Да, из-за нашего колдовства, — со спокойной серьезностью ответила Олеся. — Как же я посмею в церковь показаться, если уже
от самого рождения моя душа продана
ему.
— У черкесов есть очень милый обычай дарить гостю все, что
он похвалит, — сказал я любезно. — Мы с вами хотя и не черкесы, Евпсихий Африканович, но я прошу вас принять
от меня эту вещь на память.
— Ну, и маслица… — милостиво разрешил урядник. — А этим бабам вы дайте уж знак, что я
их пока что не трону. Только пусть
они ведают, — вдруг возвысил
он голос, — что одним спасибо
от меня не отделаются. А засим желаю здравствовать. Еще раз мерси вам за подарочек и за угощение.
Страшная догадка блеснула у меня в уме. Я бросился к конторщику и, не помня себя
от волнения, крепко вцепился рукой в
его плечо.
Добравшись до узкой тропинки, ведшей прямо к хате Мануйлихи, я слез с Таранчика, на котором по краям потника и в тех местах, где
его кожа соприкасалась со сбруей, белыми комьями выступила густая пена, и повел
его в поводу.
От сильного дневного жара и
от быстрой езды кровь шумела у меня в голове, точно нагнетаемая каким-то огромным, безостановочным насосом.
Неточные совпадения
Деревня, где скучал Евгений, // Была прелестный уголок; // Там друг невинных наслаждений // Благословить бы небо мог. // Господский дом уединенный, // Горой
от ветров огражденный, // Стоял над речкою. Вдали // Пред
ним пестрели и цвели // Луга и нивы золотые, // Мелькали сёлы; здесь и там // Стада бродили по лугам, // И сени расширял густые // Огромный, запущенный сад, // Приют задумчивых дриад.
Она, взглянуть назад не смея, // Поспешный ускоряет шаг; // Но
от косматого лакея // Не может убежать никак; // Кряхтя, валит медведь несносный; // Пред
ними лес; недвижны сосны // В своей нахмуренной красе; // Отягчены
их ветви все // Клоками снега; сквозь вершины // Осин, берез и лип нагих // Сияет луч светил ночных; // Дороги нет; кусты, стремнины // Метелью все занесены, // Глубоко в снег погружены.
Перескажу простые речи // Отца иль дяди-старика, // Детей условленные встречи // У старых лип, у ручейка; // Несчастной ревности мученья, // Разлуку, слезы примиренья, // Поссорю вновь, и наконец // Я поведу
их под венец… // Я вспомню речи неги страстной, // Слова тоскующей любви, // Которые в минувши дни // У ног любовницы прекрасной // Мне приходили на язык, //
От коих я теперь отвык.
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За
ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты,
от кого я пьян бывал!
Латынь из моды вышла ныне: // Так, если правду вам сказать, //
Он знал довольно по-латыни, // Чтоб эпиграфы разбирать, // Потолковать об Ювенале, // В конце письма поставить vale, // Да помнил, хоть не без греха, // Из Энеиды два стиха. //
Он рыться не имел охоты // В хронологической пыли // Бытописания земли; // Но дней минувших анекдоты, //
От Ромула до наших дней, // Хранил
он в памяти своей.