Неточные совпадения
— Да вы не беспокойтесь, — посоветовал мне однажды конторщик из унтеров, — сами вылечатся. Присохнет, как на собаке. Я, доложу вам, только одно лекарство употребляю — нашатырь. Приходит ко мне мужик. «
Что тебе?» — «Я, говорит, больной»… Сейчас же ему под нос склянку нашатырного спирту. «Нюхай!» Нюхает… «Нюхай еще… сильнее!..» Нюхает… «
Что, легче?» — «Як будто полегшало…» — «
Ну, так и ступай с Богом».
— Вреда от нее много было: ссорилась со всеми, зелье под хаты подливала, закрутки вязала в жите… Один раз просила она у нашей молодицы злот (пятнадцать копеек). Та ей говорит: «Нет у меня злота, отстань». — «
Ну, добре, говорит, будешь ты помнить, как мне злотого не дала…» И
что же вы думаете, панычу: с тех самых пор стало у молодицы дитя болеть. Болело, болело, да и совсем умерло. Вот тогда хлопцы ведьмаку и прогнали, пусть ей очи повылазят…
—
Ну,
ну, пойдем,
что ли, пойдем, — прошамкала она, с трудом подымаясь с полу. — Никому я не ворожу теперь, касатик… Забыла… Стара стала, глаза не видят. Только для тебя разве.
— Да я и сам не знаю, как тебе сказать… Слышать-то я слышал, положим, и даже хотел когда-нибудь забрести к вам, а сегодня зашел случайно — заблудился…
Ну, а теперь скажи,
чего вы людей боитесь?
Что они вам злого делают?
—
Чего мне бояться? Ничего я не боюсь. — И в ее голосе опять послышалась уверенность в своей силе. — А только не люблю я этого. Зачем бить пташек или вот зайцев тоже? Никому они худого не делают, а жить им хочется так же, как и нам с вами. Я их люблю: они маленькие, глупые такие…
Ну, однако, до свидания, — заторопилась она. — Не знаю, как величать-то вас по имени… Боюсь, бабка браниться станет.
— А почему же мне не узнать? Слышу,
что вы голоса не подаете,
ну я и вернулся на ваш след… Эх, паны-ыч! — прибавил он с укоризненной досадой. — Не следовает вам такими делами заниматься… Грех!..
— Почему же ты не хочешь?
Ну, не теперь, так когда-нибудь после… Мне почему-то кажется,
что ты мне правду скажешь.
—
Ну, если не хочешь мне погадать, так расскажи,
что у тебя тогда вышло? — попросил я.
—
Что вы смотрите? — покраснела вдруг она, почувствовав мой взгляд с пониманием, свойственным некоторым женщинам. —
Ну да, вроде моих, — продолжала она, машинально поправляя волосы и еще больше краснея.
—
Ну, хорошо, не буду, не буду.
Что же дальше?
—
Ну, уж этого я не знаю. Да и вышло-то так,
что не вы это сделаете, — не нарочно, значит, а только через вас вся эта беда стрясется… Вот когда мои слова сбудутся, вы меня тогда вспомните.
— Нет… Не колдунья… — замялся я. —
Ну да, если хочешь — колдунья… Конечно, ведь мало ли
что болтают. Почему ей просто-напросто не знать каких-нибудь трав, средств, заговоров?.. Впрочем, если тебе это неприятно, то можешь не отвечать.
— Знаешь
что, Олеся?.. Ты меня извини, а я ведь этому всему не верю.
Ну, будь со мною откровенна, я тебя никому не выдам: ведь все это одно притворство, чтобы только людей морочить?
—
Что бы вам такое показать? — задумалась она. —
Ну хоть разве это вот: идите впереди меня по дороге… Только, смотрите, не оборачивайтесь назад.
— О нет, нет… Я буду в лесу в это время, никуда из хаты не выйду… Но я буду сидеть и все думать,
что вот я иду по улице, вхожу в ваш дом, отворяю двери, вхожу в вашу комнату… Вы сидите где-нибудь…
ну хоть у стола… я подкрадываюсь к вам сзади тихонько… вы меня не слышите… я хватаю вас за плечо руками и начинаю давить… все крепче, крепче, крепче… а сама гляжу на вас… вот так — смотрите…
—
Ну, тем более… А между тем ты так хорошо говоришь, не хуже настоящей барышни. Скажи мне, откуда у тебя это? Понимаешь, о
чем я спрашиваю?
— Да, понимаю. Это все от бабушки… Вы не глядите,
что она такая с виду. У! Какая она умная! Вот, может быть, она и при вас разговорится, когда побольше привыкнет… Она все знает,
ну просто все на свете, про
что ни спросишь. Правда, постарела она теперь.
— Не знаю… Да она об этом и не любит говорить. Если же когда и скажет
что, то всегда просит забыть и не вспоминать больше…
Ну, однако, мне пора, — заторопилась Олеся, — бабушка будет сердиться. До свидания… Простите, имени вашего не знаю.
—
Ну, уж я б ни за
что не променяла своего леса на ваш город, — сказала Олеся, покачав головой. — Я и в Степань-то приду на базар, так мне противно сделается. Толкаются, шумят, бранятся… И такая меня тоска возьмет за лесом, — так бы бросила все и без оглядки побежала… Бог с ним, с городом вашим, не стала бы я там жить никогда.
— Ах, нет, нет… пожалуйста, не будем об этом, — досадливо отмахнулась она. —
Ну к
чему этот разговор?.. Прошу вас, не надо.
—
Ну вот это самое. Я тогда у старого помещика, господина Абросимова, эту халупу выпросила.
Ну, а теперь будто бы купил лес новый помещик и будто бы хочет он какие-то болота,
что ли, сушить. Только
чего же я-то им помешала?
—
Ну, так
чего же вы от меня хотите?
—
Ну уж там бутон или не бутон — это дело девятое. Но почему, скажите, вам и не принять в них участия? Будто бы вам уж так к спеху требуется их выселить?
Ну хоть подождите немного, покамест я сам у помещика похлопочу.
Чем вы рискуете, если подождете с месяц?
—
Ну полноте, Евпсихий Африканович. Вы преувеличиваете все это дело. Наконец
что же? Ведь риск риском, а благодарность все-таки благодарностью.
— Да
что вы горячитесь, Евпсихий Африканович? Здесь вовсе не в сумме дело, а просто так…
Ну хоть по человечеству…
—
Ну, а если я вас попрошу, Евпсихий Африканович? — начал я опять умильным тоном. — Конечно, ваши обязанности сложные и хлопотливые, но ведь сердце у вас, я знаю, предоброе, золотое сердце.
Что вам стоит пообещать мне не трогать этих женщин?
—
Ну, и маслица… — милостиво разрешил урядник. — А этим бабам вы дайте уж знак,
что я их пока
что не трону. Только пусть они ведают, — вдруг возвысил он голос, —
что одним спасибо от меня не отделаются. А засим желаю здравствовать. Еще раз мерси вам за подарочек и за угощение.
— Ах, зачем я не знала,
что вы захворали! — воскликнула она с нетерпеливым сожалением. — Я бы в один день вас на ноги поставила…
Ну, как же им можно довериться, когда они ничего, ни-че-го не понимают? Почему вы за мной не послали?
— Пожалуйста, не обращайте на это внимания.
Ну да, не хочет…
Что ж!.. Разве я не вольна делать,
что мне нравится?
—
Ну, так и не бойся и не думай ни о
чем больше… Сегодня наш день, и никто у нас его не отнимет…
— Не скажу наверно… кажется, знает. Я с ней, впрочем, об этом ничего не говорю — сама догадывается.
Ну, да
что об этом думать… Пойдем.
— Нет, нет… Ты и сам понимаешь,
что об этом смешно и думать.
Ну какая я тебе жена на самом деле? Ты барин, ты умный, образованный, а я? Я и читать не умею, и куда ступить не знаю… Ты одного стыда из-за меня не оберешься…
—
Ну, так ты уж сама придумывай, Олеся, как лучше. Тебе придется выбирать между мной и бабушкой. Но только знай одно —
что без тебя мне и жизнь будет противна.
—
Что же ты молчишь?
Ну, говори скорее, был бы ты этому рад или тебе все равно?
— Как тебе сказать, Олеся? — начал я с запинкой. —
Ну да, пожалуй, мне это было бы приятно. Я ведь много раз говорил тебе,
что мужчина может не верить, сомневаться, даже смеяться, наконец. Но женщина… женщина должна быть набожна без рассуждений. В той простой и нежной доверчивости, с которой она отдает себя под защиту Бога, я всегда чувствую что-то трогательное, женственное и прекрасное.
— Да ты
что!..
Что ты, милый?.. Как тебе не стыдно и думать об этом?
Чем же ты виноват здесь? Все я одна, глупая…
Ну,
чего я полезла… в самом деле? Нет, солнышко, ты себя не виновать…
— Позволь мне, пожалуйста, послать за доктором… Прошу тебя!
Ну, если хочешь, то можешь ничего не исполнять из того,
что он прикажет. Но ты хоть для меня согласись, Олеся.
Ну, думаю, пусть уж мне попадет, а за
что же дитю-то неповинную обижать?..
— Не знаю, не знаю, мой милый. Ничего не знаю.
Ну поезжай с Богом. Нет, постой… еще минуточку… Наклони ко мне ухо… Знаешь, о
чем я жалею? — зашептала она, прикасаясь губами к моей щеке. — О том,
что у меня нет от тебя ребеночка. Ах, как я была бы рада этому!