Неточные совпадения
— Да вы
не беспокойтесь, — посоветовал мне однажды конторщик из унтеров, — сами вылечатся. Присохнет, как на собаке. Я, доложу вам, только одно лекарство употребляю — нашатырь. Приходит ко мне мужик. «Что тебе?» — «Я,
говорит, больной»… Сейчас же ему под нос склянку нашатырного спирту. «Нюхай!» Нюхает… «Нюхай еще… сильнее!..» Нюхает… «Что, легче?» — «Як будто полегшало…» — «Ну, так и ступай с Богом».
— Ну скажи, Ярмола, — «ма». Просто только скажи — «ма», — приставал я к нему. —
Не гляди на бумагу, гляди на меня, вот так. Ну,
говори — «ма»…
— Как же
не можешь? Это же ведь так легко. Скажи просто-напросто — «ма», вот как я
говорю.
—
Не знаю… Может, есть, — ответил Ярмола с прежним равнодушием и опять нагнулся к печке. — Старые люди
говорят, что были когда-то… Может, и неправда…
— Вреда от нее много было: ссорилась со всеми, зелье под хаты подливала, закрутки вязала в жите… Один раз просила она у нашей молодицы злот (пятнадцать копеек). Та ей
говорит: «Нет у меня злота, отстань». — «Ну, добре,
говорит, будешь ты помнить, как мне злотого
не дала…» И что же вы думаете, панычу: с тех самых пор стало у молодицы дитя болеть. Болело, болело, да и совсем умерло. Вот тогда хлопцы ведьмаку и прогнали, пусть ей очи повылазят…
— Я
не знаю…
Говорят люди, что где-то около Бисова Кута она живет… Знаете — болото, что за Ириновским шляхом. Так вот в этом болоте она и сидит, трясьця ее матери.
— Вот барин зашел… Пытает дорогу, — пояснила старуха. — Ну, батюшка, — с решительным видом обернулась она ко мне, — будет тебе прохлаждаться. Напился водицы,
поговорил, да пора и честь знать. Мы тебе
не компания…
— Ну, значит, коль
не врете, так правду
говорите. А вы как: раньше об нас слышали или сами зашли?
— Как сказать, вернее будет, что
не верю, а все-таки почем знать?
Говорят, бывают случаи… Даже в умных книгах об них напечатано. А вот тому, что твоя бабка
говорила, так совсем
не верю. Так и любая баба деревенская сумеет поворожить.
— Ничего интересного
не было. Я теперь и
не помню. Что обыкновенно
говорят: дальняя дорога, трефовый интерес… Я и позабыл даже.
Но я продолжал настаивать. Я
не мог разобрать: был ли ее отказ и темные намеки на судьбу наигранным приемом гадалки, или она действительно сама верила в то, о чем
говорила, но мне стало как-то
не по себе, почти жутко.
Я
не знаю, уж когда именно, — карты
говорят, что очень скоро…
— Да уж боюсь даже
говорить дальше. Падает вам большая любовь со стороны какой-то трефовой дамы. Вот только
не могу догадаться, замужняя она или девушка, а знаю, что с темными волосами…
—
Не смейтесь,
не надо смеяться, — серьезно, почти строго, заметила Олеся. — Я вам все только правду
говорю.
— И карты… Да я и без них узнаю много, вот хоть бы по лицу. Если, например, который человек должен скоро нехорошей смертью умереть, я это сейчас у него на лице прочитаю, даже
говорить мне с ним
не нужно.
— А зачем
говорить? — возразила Олеся. — Что у судьбы положено, разве от этого убежишь? Только бы понапрасну человек свои последние дни тревожился… Да мне и самой гадко, что я так вижу, сама себе я противна делаюсь… Только что ж? Это ведь у меня от судьбы. Бабка моя, когда помоложе была, тоже смерть узнавала, и моя мать тоже, и бабкина мать — это
не от нас… это в нашей крови так.
— Ну, тем более… А между тем ты так хорошо
говоришь,
не хуже настоящей барышни. Скажи мне, откуда у тебя это? Понимаешь, о чем я спрашиваю?
—
Не знаю… Да она об этом и
не любит
говорить. Если же когда и скажет что, то всегда просит забыть и
не вспоминать больше… Ну, однако, мне пора, — заторопилась Олеся, — бабушка будет сердиться. До свидания… Простите, имени вашего
не знаю.
— Это ты теперь только так
говоришь, Олеся. Почти все девушки то же самое
говорят и все же замуж выходят. Подожди немного: встретишься с кем-нибудь, полюбишь — тогда
не только в город, а на край света с ним пойдешь.
Я
не знаю и
не могу сказать, обладала ли Олеся и половиной тех секретов, о которых
говорила с такой наивной верой, но то, чему я сам бывал нередко свидетелем, вселило в меня непоколебимое убеждение, что Олесе были доступны те бессознательные, инстинктивные, туманные, добытые случайным опытом, странные знания, которые, опередив точную науку на целые столетия, живут, перемешавшись со смешными и дикими поверьями, в темной, замкнутой народной массе, передаваясь как величайшая тайна из поколения в поколение.
— Ах, да правда,
не стоит и
говорить об этом, — с нетерпением возразила Олеся. — Ничем вы тут нам
не можете пособить.
Если,
говорит, я в следующий раз приеду и застану тебя здесь, так и знай,
не миновать тебе этапного порядка.
— Дело
не ждет, а я тут с вами забалакался, —
говорил он, громко стуча о пол неналезавшими калошами. — Когда будете в наших краях, милости просим ко мне.
— Нет, я ведь
не в укор тебе
говорю, — так, к слову пришлось… Теперь я понимаю, почему это было… А ведь сначала — право, даже смешно и вспомнить — я подумал, что ты обиделась на меня из-за урядника. И эта мысль меня сильно огорчала. Мне казалось, что ты меня таким далеким, чужим человеком считаешь, что даже простую дружескую услугу тебе от меня трудно принять… Очень мне это было горько… Я ведь и
не подозревал, Олеся, что все это от бабушки идет…
— Олеся, ради Бога,
не надо… оставь меня, —
говорил я, стараясь разжать ее руки. — Теперь и я боюсь… боюсь самого себя… Пусти меня, Олеся.
— Куда там! «Ты,
говорит, пропадешь из-за него… Натешится он тобою вволю, да и бросит.
Не любит он тебя вовсе…»
— Солнышко мое! — с глубокой нежностью произнесла Олеся. — Уж за одни твои слова спасибо тебе… Отогрел ты мое сердце… Но все-таки замуж я за тебя
не пойду… Лучше уж я так пойду с тобой, если
не прогонишь… Только
не спеши, пожалуйста,
не торопи меня. Дай мне денька два, я все это хорошенько обдумаю… И с бабушкой тоже нужно
поговорить.
— Как тебе сказать, Олеся? — начал я с запинкой. — Ну да, пожалуй, мне это было бы приятно. Я ведь много раз
говорил тебе, что мужчина может
не верить, сомневаться, даже смеяться, наконец. Но женщина… женщина должна быть набожна без рассуждений. В той простой и нежной доверчивости, с которой она отдает себя под защиту Бога, я всегда чувствую что-то трогательное, женственное и прекрасное.
— Нет, мой дорогой, ничего я
не боюсь, если понадобится. Только зачем же людей в грех вводить? Ты, может быть,
не знаешь… Ведь я там… в Переброде… погрозилась со зла да со стыда… А теперь чуть что случится, сейчас на нас скажут: скот ли начнет падать, или хата у кого загорится, — все мы будем виноваты. Бабушка, — обратилась она к Мануйлихе, возвышая голос, — правду ведь я
говорю?
— Чего ты говорила-то, внученька?
Не расслышала я, признаться! — прошамкала старуха, подходя поближе и приставляя к уху ладонь.
Неточные совпадения
Тоска любви Татьяну гонит, // И в сад идет она грустить, // И вдруг недвижны очи клонит, // И лень ей далее ступить. // Приподнялася грудь, ланиты // Мгновенным пламенем покрыты, // Дыханье замерло в устах, // И в слухе шум, и блеск в очах… // Настанет ночь; луна обходит // Дозором дальный свод небес, // И соловей во мгле древес // Напевы звучные заводит. // Татьяна в темноте
не спит // И тихо с няней
говорит:
Его нежданным появленьем, // Мгновенной нежностью очей // И странным с Ольгой поведеньем // До глубины души своей // Она проникнута;
не может // Никак понять его; тревожит // Ее ревнивая тоска, // Как будто хладная рука // Ей сердце жмет, как будто бездна // Под ней чернеет и шумит… // «Погибну, — Таня
говорит, — // Но гибель от него любезна. // Я
не ропщу: зачем роптать? //
Не может он мне счастья дать».
В ту ж минуту приказываю заложить коляску: кучер Андрюшка спрашивает меня, куда ехать, а я ничего
не могу и
говорить, гляжу просто ему в глаза, как дура; я думаю, что он подумал, что я сумасшедшая.
Когда приходил к нему мужик и, почесавши рукою затылок,
говорил: «Барин, позволь отлучиться на работу, пóдать заработать», — «Ступай», —
говорил он, куря трубку, и ему даже в голову
не приходило, что мужик шел пьянствовать.
Вообще
говоря, он любил первенствовать, любил фимиам, любил блеснуть и похвастаться умом, любил знать то, чего другие
не знают, и
не любил тех людей, которые знают что-нибудь такое, чего он
не знает.