Неточные совпадения
Книжки, какие у меня были, я все очень скоро перечитал. От скуки — хотя
это сначала казалось мне неприятным — я сделал попытку познакомиться с местной интеллигенцией в лице ксендза, жившего
за пятнадцать верст, находившегося при нем «пана органиста», местного урядника и конторщика соседнего имения из отставных унтер-офицеров, но ничего из
этого не вышло.
Приходит, например, ко мне старая баба. Вытерев со смущенным видом нос указательным пальцем правой руки, она достает из-за пазухи пару яиц, причем на секунду я вижу ее коричневую кожу, и кладет их на стол. Затем она начинает ловить мои руки, чтобы запечатлеть на них поцелуй. Я прячу руки и убеждаю старуху: «Да полно, бабка… оставь… я не поп… мне
это не полагается… Что у тебя болит?»
Началось
это, впрочем, довольно оригинально. Я однажды писал письмо и вдруг почувствовал, что кто-то стоит
за моей спиной. Обернувшись, я увидел Ярмолу, подошедшего, как и всегда, беззвучно в своих мягких лаптях.
И что же
это была
за тяжкая работа — все мои попытки выучить его сознательному чтению и письму!
И начинало мне представляться, что годы и десятки лет будет тянуться
этот ненастный вечер, будет тянуться вплоть до моей смерти, и так же будет реветь
за окнами ветер, так же тускло будет гореть лампа под убогим зеленым абажуром, так же тревожно буду ходить я взад и вперед по моей комнате, так же будет сидеть около печки молчаливый, сосредоточенный Ярмола — странное, чуждое мне существо, равнодушное ко всему на свете: и к тому, что у него дома в семье есть нечего, и к бушеванию ветра, и к моей неопределенной, разъедающей тоске.
— Я не знаю… Говорят люди, что где-то около Бисова Кута она живет… Знаете — болото, что
за Ириновским шляхом. Так вот в
этом болоте она и сидит, трясьця ее матери.
Вдруг далеко, в самой чаще, раздался лай Рябчика — характерный лай собаки, идущей
за зверем: тоненький, заливчатый и нервный, почти переходящий в визг. Тотчас же услышал я и голос Ярмолы, кричавшего с ожесточением вслед собаке: «У — бый! У — бый!», первый слог — протяжным резким фальцетом, а второй — отрывистой басовой нотой (я только много времени спустя дознался, что
этот охотничий полесский крик происходит от глагола «убивать»).
— Известно чего, — начальства боится. Урядник приедет, так навсегда грозит: «Я, говорит, тебя во всякое время могу упрятать. Ты знаешь, говорит, что вашему брату
за чародейство полагается? Ссылка в каторжную работу, без сроку, на Соколиный остров». Как вы думаете, врет он
это или нет?
— Идите, идите! — закричала Олеся. — Не оборачивайтесь!
Это ничего, до свадьбы заживет… Держитесь крепче
за землю, когда будете падать.
Но, если не ошибаюсь,
этот своеобразный фокус состоит в том, что она, идя
за мною следом шаг
за шагом, нога в ногу, и неотступно глядя на меня, в то же время старается подражать каждому, самому малейшему моему движению, так сказать, отождествляет себя со мною.
— О нет, нет… Я буду в лесу в
это время, никуда из хаты не выйду… Но я буду сидеть и все думать, что вот я иду по улице, вхожу в ваш дом, отворяю двери, вхожу в вашу комнату… Вы сидите где-нибудь… ну хоть у стола… я подкрадываюсь к вам сзади тихонько… вы меня не слышите… я хватаю вас
за плечо руками и начинаю давить… все крепче, крепче, крепче… а сама гляжу на вас… вот так — смотрите…
Я в неопределенных выражениях обещал похлопотать, хотя, по правде сказать, надежды было мало. Если уж наш урядник отказывался «взять», значит, дело было слишком серьезное. В
этот вечер Олеся простилась со мной холодно и, против обыкновения, не пошла меня провожать. Я видел, что самолюбивая девушка сердится на меня
за мое вмешательство и немного стыдится бабушкиной плаксивости.
— Фью-ю-ю! — протяжно свистнул урядник и глубоко засунул руки в карманы шаровар. — Тоже благодарность называется! Что же вы думаете, я из-за каких-нибудь двадцати пяти рублей поставлю на карту свое служебное положение? Нет-с,
это вы обо мне плохо понимаете.
— Пункт второй: «Запрещаются повсеместно лжепредсказания и лжепредзнаменования…» Чувствуете-с? Затем пункт третий-с: «Запрещается выдавать себя
за колдуна или чародея и употреблять подобные обманы-с». Что вы на
это скажете? А вдруг все
это обнаружится или стороной дойдет до начальства? Кто в ответе? — Я. Кого из службы по шапке? — Меня. Видите, какая штукенция.
— Ну, и маслица… — милостиво разрешил урядник. — А
этим бабам вы дайте уж знак, что я их пока что не трону. Только пусть они ведают, — вдруг возвысил он голос, — что одним спасибо от меня не отделаются. А засим желаю здравствовать. Еще раз мерси вам
за подарочек и
за угощение.
— Нет, я ведь не в укор тебе говорю, — так, к слову пришлось… Теперь я понимаю, почему
это было… А ведь сначала — право, даже смешно и вспомнить — я подумал, что ты обиделась на меня из-за урядника. И
эта мысль меня сильно огорчала. Мне казалось, что ты меня таким далеким, чужим человеком считаешь, что даже простую дружескую услугу тебе от меня трудно принять… Очень мне
это было горько… Я ведь и не подозревал, Олеся, что все
это от бабушки идет…
— Нет, нет… Ты и сам понимаешь, что об
этом смешно и думать. Ну какая я тебе жена на самом деле? Ты барин, ты умный, образованный, а я? Я и читать не умею, и куда ступить не знаю… Ты одного стыда из-за меня не оберешься…
— Перестань, Олеся…
Это меньше всего меня останавливает. Что мне
за дело до твоей родни, если ты сама для меня дороже отца и матери, дороже целого мира? Нет, все
это мелочи, все
это пустые отговорки!..
— Солнышко мое! — с глубокой нежностью произнесла Олеся. — Уж
за одни твои слова спасибо тебе… Отогрел ты мое сердце… Но все-таки замуж я
за тебя не пойду… Лучше уж я так пойду с тобой, если не прогонишь… Только не спеши, пожалуйста, не торопи меня. Дай мне денька два, я все
это хорошенько обдумаю… И с бабушкой тоже нужно поговорить.
Все
это было уже не ново Олесе в моем толковании, но на
этот раз она даже и слушать меня не стала. Она быстрым движением сбросила с себя платок и, скомкав его, бросила мне в лицо. Началась возня. Я старался отнять у нее цветок боярышника. Сопротивляясь, она упала на землю и увлекла меня
за собой, радостно смеясь и протягивая мне свои раскрытые частым дыханием, влажные милые губы…
— Имею честь кланяться, — любезно тараторил Никита Назарыч. — Очень приятно увидеться… А я тут жду вас с самой обедни. Давно я вас не видел, даже соскучился
за вами. Что
это вы к нам никогда не заглянете? Наши степаньские барышни даже смеются с вас.
— Ох, нет, нет… не говори
этого, — испуганно зашептала Олеся. — Я не
за себя,
за тебя боюсь, голубчик. Нет, лучше ты уж об
этом и разговора не начинай совсем.
Гроза, медленно накоплявшаяся
за весь
этот жаркий, нестерпимо душный день, разразилась с необыкновенной силой над Перебродом.
На тревожный же и робкий вопрос Пульхерии Александровны, насчет «будто бы некоторых подозрений в помешательстве», он отвечал с спокойною и откровенною усмешкой, что слова его слишком преувеличены; что, конечно, в больном заметна какая-то неподвижная мысль, что-то обличающее мономанию, — так как он, Зосимов, особенно следит теперь
за этим чрезвычайно интересным отделом медицины, — но ведь надо же вспомнить, что почти вплоть до сегодня больной был в бреду, и… и, конечно, приезд родных его укрепит, рассеет и подействует спасительно, — «если только можно будет избегнуть новых особенных потрясений», прибавил он значительно.
Неточные совпадения
Он знак подаст — и все хлопочут; // Он пьет — все пьют и все кричат; // Он засмеется — все хохочут; // Нахмурит брови — все молчат; // Так, он хозяин,
это ясно: // И Тане уж не так ужасно, // И любопытная теперь // Немного растворила дверь… // Вдруг ветер дунул, загашая // Огонь светильников ночных; // Смутилась шайка домовых; // Онегин, взорами сверкая, // Из-за стола гремя встает; // Все встали: он к дверям идет.
Здесь с ним обедывал зимою // Покойный Ленский, наш сосед. // Сюда пожалуйте,
за мною. // Вот
это барский кабинет; // Здесь почивал он, кофей кушал, // Приказчика доклады слушал // И книжку поутру читал… // И старый барин здесь живал; // Со мной, бывало, в воскресенье, // Здесь под окном, надев очки, // Играть изволил в дурачки. // Дай Бог душе его спасенье, // А косточкам его покой // В могиле, в мать-земле сырой!»
Но я плоды моих мечтаний // И гармонических затей // Читаю только старой няне, // Подруге юности моей, // Да после скучного обеда // Ко мне забредшего соседа, // Поймав нежданно
за полу, // Душу трагедией в углу, // Или (но
это кроме шуток), // Тоской и рифмами томим, // Бродя над озером моим, // Пугаю стадо диких уток: // Вняв пенью сладкозвучных строф, // Они слетают с берегов.
— Покупайте, Павел Иванович, — сказал он. —
За именье можно всегда дать
эту <цену>. Если вы не дадите
за него тридцать тысяч, мы с братом складываемся и покупаем.
— Управитель так и оторопел, говорит: «Что вам угодно?» — «А! говорят, так вот ты как!» И вдруг, с
этим словом, перемена лиц и физиогномии… «
За делом! Сколько вина выкуривается по именью? Покажите книги!» Тот сюды-туды. «Эй, понятых!» Взяли, связали, да в город, да полтора года и просидел немец в тюрьме.