Неточные совпадения
К тому же мне претило это целование рук (а иные так прямо падали в ноги и изо
всех сил стремились облобызать мои сапоги). Здесь сказывалось вовсе не движение признательного сердца, а просто омерзительная привычка, привитая веками рабства и насилия. И я
только удивлялся тому же самому конторщику из унтеров и уряднику, глядя, с какой невозмутимой важностью суют они в губы мужикам свои огромные красные лапы…
— А видите, какое дело, паныч, — ответил Ярмола необыкновенно мягко, — ни одного грамотного нет у нас в деревне. Когда бумагу какую нужно подписать, или в волости дело, или что… никто не может… Староста печать
только кладет, а сам не знает, что в ней напечатано… То хорошо было бы для
всех, если бы кто умел расписаться.
Ярмола сидел на корточках перед заслонкой, перемешивая в печке уголья, а я ходил взад и вперед по диагонали моей комнаты. Из
всех двенадцати комнат огромного помещичьего дома я занимал
только одну, бывшую диванную. Другие стояли запертыми на ключ, и в них неподвижно и торжественно плесневела старинная штофная мебель, диковинная бронза и портреты XVIII столетия.
— Добро или недобро, а я к ней
все равно пойду. Как
только немного потеплеет, сейчас же и отправлюсь. Ты меня, конечно, проводишь?
Поэтому моя решимость познакомиться с ведьмой привела его в отвратительное настроение духа, которое он выразил
только усиленным сопением да еще тем, что, выйдя на крыльцо, из
всей силы ударил ногой в бок свою собаку — Рябчика.
— А мы разве трогаем кого-нибудь! — продолжала она, проникаясь ко мне
все большим доверием. — Нам и людей не надо. Раз в год
только схожу я в местечко купить мыла да соли… Да вот еще бабушке чаю, — чай она у меня любит. А то хоть бы и вовсе никого не видеть.
Только все это будет еще через много лет, а вот в этом году…
— Ну, уж этого я не знаю. Да и вышло-то так, что не вы это сделаете, — не нарочно, значит, а
только через вас
вся эта беда стрясется… Вот когда мои слова сбудутся, вы меня тогда вспомните.
— Знаешь что, Олеся?.. Ты меня извини, а я ведь этому
всему не верю. Ну, будь со мною откровенна, я тебя никому не выдам: ведь
все это одно притворство, чтобы
только людей морочить?
— Это ты теперь
только так говоришь, Олеся. Почти
все девушки то же самое говорят и
все же замуж выходят. Подожди немного: встретишься с кем-нибудь, полюбишь — тогда не
только в город, а на край света с ним пойдешь.
— Видишь ли, Олеся… это и случилось так внезапно… и кроме того, я боялся тебя беспокоить. Ты в последнее время стала со мной какая-то странная, точно
все сердилась на меня или надоел я тебе… Послушай, Олеся, — прибавил я, понижая голос, — нам с тобой много, много нужно поговорить…
только одним… понимаешь?
— Солнышко мое! — с глубокой нежностью произнесла Олеся. — Уж за одни твои слова спасибо тебе… Отогрел ты мое сердце… Но все-таки замуж я за тебя не пойду… Лучше уж я так пойду с тобой, если не прогонишь…
Только не спеши, пожалуйста, не торопи меня. Дай мне денька два, я
все это хорошенько обдумаю… И с бабушкой тоже нужно поговорить.
Масти он был довольно редкой и смешной:
весь серый, мышастый, и
только по крупу у него шли пестрые, белые и черные пятна.
Я заставил его рассказать мне по порядку
все, что он видел и слышал. Он говорил нелепо, несвязно, путаясь в подробностях, и я каждую минуту перебивал его нетерпеливыми расспросами и восклицаниями, почти бранью. Из его рассказа я понял очень мало и
только месяца два спустя восстановил
всю последовательность этого проклятого события со слов его очевидицы, жены казенного лесничего, которая в тот день также была у обедни.
Мое предчувствие не обмануло меня. Олеся переломила свою боязнь и пришла в церковь; хотя она поспела
только к середине службы и стала в церковных сенях, но ее приход был тотчас же замечен
всеми находившимися в церкви крестьянами.
Всю службу женщины перешептывались и оглядывались назад.
Эта угроза, как мне потом передавала та же очевидица события, была произнесена с такой страстной ненавистью, таким решительным, пророческим тоном, что на мгновение
вся толпа как будто бы оцепенела, но
только на мгновение, потому что тотчас же раздался новый взрыв брани.
— Это я, Олеся, — сказал я, понижая голос. — Я
только что приехал верхом из деревни… А
все утро я в городе был… Тебе нехорошо, Олеся?
Я молча наклонил голову. Правда, я не
все понял из рассказа Никиты Назарыча. Мне не хотелось
только, чтобы Олеся волновалась, вспоминая об утреннем происшествии. Но вдруг при мысли об оскорблении, которому она подверглась, на меня сразу нахлынула волна неудержимой ярости.
— Нет, мой дорогой, ничего я не боюсь, если понадобится.
Только зачем же людей в грех вводить? Ты, может быть, не знаешь… Ведь я там… в Переброде… погрозилась со зла да со стыда… А теперь чуть что случится, сейчас на нас скажут: скот ли начнет падать, или хата у кого загорится, —
все мы будем виноваты. Бабушка, — обратилась она к Мануйлихе, возвышая голос, — правду ведь я говорю?
Я бегу от них, да
только тебя, малолетку,
все оберегаю…
— Об тебе я больше
всего думаю, мой родной.
Только… видишь ли… не судьба нам вместе быть… вот что!.. Помнишь, я на тебя карты бросала? Ведь
все так и вышло, как они сказали тогда. Значит, не хочет судьба нашего с тобой счастья… А если бы не это, разве, ты думаешь, я чего-нибудь испугалась бы?
А то я
все три дня не жил, а
только терзался!» Милый мой, ведь зайчик-то этот правду сказал.
Неточные совпадения
А тот… но после
всё расскажем, // Не правда ль?
Всей ее родне // Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь и радость, // Не
только грусть… душа моя, // Уж никуда не годна я… // Под старость жизнь такая гадость…» // И тут, совсем утомлена, // В слезах раскашлялась она.
Увы, на разные забавы // Я много жизни погубил! // Но если б не страдали нравы, // Я балы б до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки;
только вряд // Найдете вы в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я
всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце мне.
Сначала
все к нему езжали; // Но так как с заднего крыльца // Обыкновенно подавали // Ему донского жеребца, // Лишь
только вдоль большой дороги // Заслышат их домашни дроги, — // Поступком оскорбясь таким, //
Все дружбу прекратили с ним. // «Сосед наш неуч; сумасбродит; // Он фармазон; он пьет одно // Стаканом красное вино; // Он дамам к ручке не подходит; //
Всё да да нет; не скажет да-с // Иль нет-с». Таков был общий глас.
В тот год осенняя погода // Стояла долго на дворе, // Зимы ждала, ждала природа. // Снег выпал
только в январе // На третье в ночь. Проснувшись рано, // В окно увидела Татьяна // Поутру побелевший двор, // Куртины, кровли и забор, // На стеклах легкие узоры, // Деревья в зимнем серебре, // Сорок веселых на дворе // И мягко устланные горы // Зимы блистательным ковром. //
Всё ярко,
всё бело кругом.
Полицеймейстер, точно, был чудотворец: как
только услышал он, в чем дело, в ту ж минуту кликнул квартального, бойкого малого в лакированных ботфортах, и, кажется,
всего два слова шепнул ему на ухо да прибавил
только: «Понимаешь!» — а уж там, в другой комнате, в продолжение того времени, как гости резалися в вист, появилась на столе белуга, осетры, семга, икра паюсная, икра свежепросольная, селедки, севрюжки, сыры, копченые языки и балыки, — это
все было со стороны рыбного ряда.