Неточные совпадения
— И верно, батюшка: совсем неласковая. Разносолов для вас не держим. Устал — посиди, никто тебя из хаты не гонит. Знаешь, как в пословице говорится: «Приходите к нам на завалинке посидеть, у нашего праздника звона послушать,
а обедать к вам мы и сами догадаемся». Так-то
вот…
—
А мы разве трогаем кого-нибудь! — продолжала она, проникаясь ко мне все большим доверием. — Нам и людей не надо. Раз в год только схожу я в местечко купить мыла да соли… Да
вот еще бабушке чаю, — чай она у меня любит.
А то хоть бы и вовсе никого не видеть.
— Чего мне бояться? Ничего я не боюсь. — И в ее голосе опять послышалась уверенность в своей силе. —
А только не люблю я этого. Зачем бить пташек или
вот зайцев тоже? Никому они худого не делают,
а жить им хочется так же, как и нам с вами. Я их люблю: они маленькие, глупые такие… Ну, однако, до свидания, — заторопилась она. — Не знаю, как величать-то вас по имени… Боюсь, бабка браниться станет.
— Да уж боюсь даже говорить дальше. Падает вам большая любовь со стороны какой-то трефовой дамы.
Вот только не могу догадаться, замужняя она или девушка,
а знаю, что с темными волосами…
— Ну, уж этого я не знаю. Да и вышло-то так, что не вы это сделаете, — не нарочно, значит,
а только через вас вся эта беда стрясется…
Вот когда мои слова сбудутся, вы меня тогда вспомните.
Трофим, мельник, в позапрошлом году у себя на млине удавился,
а я его только за два дня перед тем видела и тогда же сказала бабушке: «
Вот посмотри, бабуся, что Трофим на днях дурной смертью умрет».
— Ну
вот глупости. Ночью, может быть, боялся бы,
а теперь еще светло.
— О нет, нет… Я буду в лесу в это время, никуда из хаты не выйду… Но я буду сидеть и все думать, что
вот я иду по улице, вхожу в ваш дом, отворяю двери, вхожу в вашу комнату… Вы сидите где-нибудь… ну хоть у стола… я подкрадываюсь к вам сзади тихонько… вы меня не слышите… я хватаю вас за плечо руками и начинаю давить… все крепче, крепче, крепче…
а сама гляжу на вас…
вот так — смотрите…
— Ужасные дома. В пять, в шесть,
а то и в семь этажей. Видишь
вот ту сосну?
— Так
вот такие высокие дома. И сверху донизу набиты людьми. Живут эти люди в маленьких конурах, точно птицы в клетках, человек по десяти в каждой, так что всем и воздуху-то не хватает.
А другие внизу живут, под самой землей, в сырости и холоде; случается, что солнца у себя в комнате круглый год не видят.
— Нет, нет… Вы этого не можете понять,
а я это чувствую…
Вот здесь, — она крепко притиснула руку к груди, — в душе чувствую. Весь наш род проклят во веки веков. Да вы посудите сами: кто же нам помогает, как не он? Разве может простой человек сделать то, что я могу? Вся наша сила от него идет.
— Да
вот поди ж ты… Брехал он что-то такое, да я, признаться, не поняла. Видишь, какое дело: хибарка эта,
вот в которой мы живем, не наша,
а помещичья… Ведь мы раньше с Олесей на селе жили,
а потом…
— Ну
вот это самое. Я тогда у старого помещика, господина Абросимова, эту халупу выпросила. Ну,
а теперь будто бы купил лес новый помещик и будто бы хочет он какие-то болота, что ли, сушить. Только чего же я-то им помешала?
— Ведь
вот вы какой, право, — с упреком сказал урядник. — Разве не знаете, что служба прежде всего?..
А они с чем, эти бутылочки-то? Сливянка?
— Дорогой мой,
а я ведь и забыла совсем, что тебе домой надо спешить, — спохватилась вдруг Олеся. —
Вот какая гадкая! Ты только что выздоровел,
а я тебя до сих пор в лесу держу.
— Это все глупости, Олеся! — возразил я горячо. — Ты через полгода сама себя не узнаешь. Ты не подозреваешь даже, сколько в тебе врожденного ума и наблюдательности. Мы с тобой вместе прочитаем много хороших книжек, познакомимся с добрыми, умными людьми, мы с тобой весь широкий свет увидим, Олеся… Мы до старости, до самой смерти будем идти рука об руку,
вот как теперь идем, и не стыдиться,
а гордиться тобой я буду и благодарить тебя!..
— Голубчик мой, — заговорила Олеся, медленно, с трудом отделяя одно слово от другого. — Хочется мне… на тебя посмотреть… да не могу я… Всю меня изуродовали… Помнишь… тебе… мое лицо так нравилось?.. Правда, ведь нравилось, родной?.. И я так этому всегда радовалась…
А теперь тебе противно будет… смотреть на меня… Ну,
вот… я… и не хочу…
Погрозилась я… тоже
вот с досады… одной дурище полосатой,
а у нее — хвать — ребенок помер.
— Об тебе я больше всего думаю, мой родной. Только… видишь ли… не судьба нам вместе быть…
вот что!.. Помнишь, я на тебя карты бросала? Ведь все так и вышло, как они сказали тогда. Значит, не хочет судьба нашего с тобой счастья…
А если бы не это, разве, ты думаешь, я чего-нибудь испугалась бы?
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, //
А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… //
Вот отошел…
вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Здесь с ним обедывал зимою // Покойный Ленский, наш сосед. // Сюда пожалуйте, за мною. //
Вот это барский кабинет; // Здесь почивал он, кофей кушал, // Приказчика доклады слушал // И книжку поутру читал… // И старый барин здесь живал; // Со мной, бывало, в воскресенье, // Здесь под окном, надев очки, // Играть изволил в дурачки. // Дай Бог душе его спасенье, //
А косточкам его покой // В могиле, в мать-земле сырой!»
Зима!.. Крестьянин, торжествуя, // На дровнях обновляет путь; // Его лошадка, снег почуя, // Плетется рысью как-нибудь; // Бразды пушистые взрывая, // Летит кибитка удалая; // Ямщик сидит на облучке // В тулупе, в красном кушаке. //
Вот бегает дворовый мальчик, // В салазки жучку посадив, // Себя в коня преобразив; // Шалун уж заморозил пальчик: // Ему и больно и смешно, //
А мать грозит ему в окно…
А он не едет; он заране // Писать ко прадедам готов // О скорой встрече;
а Татьяне // И дела нет (их пол таков); //
А он упрям, отстать не хочет, // Еще надеется, хлопочет; // Смелей здорового, больной // Княгине слабою рукой // Он пишет страстное посланье. // Хоть толку мало вообще // Он в письмах видел не вотще; // Но, знать, сердечное страданье // Уже пришло ему невмочь. //
Вот вам письмо его точь-в-точь.
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; //
А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул,
а там // Уж к ним и носу не покажешь. // Да
вот… какой же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —