Установилась долгая, снежная зима. Давно уже нет проезда по деревенской улице. Намело сугробы выше окон, и даже через дорогу приходится иногда переходить на лыжах, а снег все
идет и идет не переставая. Курша до весны похоронена в снегу. Никто в нее не заглянет до тех пор, пока после весенней распутицы не обсохнут дороги. По ночам в деревню заходят волки и таскают собак.
Неточные совпадения
Ноги даже в калошах зябнут
и застывают. Крестьяне решительно отказались топить школу. Они
и детей-то
посылают учиться только для того, чтобы даром не пропадал гривенник, который земство взимает на нужды народного образования. Приходится топить остатками забора
и брать взаймы охапками у фельдшера. Тому — житье. Однажды мужики попробовали было
и его оставить без дров, а он взял
и прогнал наутро всех больных, пришедших на пункт.
И дрова в тот же день явились сами собой.
Но шепните ему, только шепните на ухо одно словечко: «золотая грамота!», или: «антихрист!», или: «объявился!» — все равно, кто объявился, лишь бы это было нелепо
и таинственно, —
и он тотчас же выдергивает стяг из прясел
и готов
идти на самую верную смерть.
Вы его увлечете в любую, самую глупую, самую смешную, самую отвратительную
и кровавую секту,
и он
пойдет за вами.
Фельдшер двинулся первым, а учитель
шел следом за ним, вдоль ряда сидевших барышень; фельдшер кланялся, шаркал ногой, стукал каблуком о каблук, встряхивал волосами
и говорил, выворачивая левую ладонь по направлению учителя...
— Ей-богу! Даже отец Василий сказал: «Посмотрите, эскулап-то наш… каково? А?» Я, брат, даже удивился на тебя, так ты
и сыплешь, так
и сыплешь разговором. А она так
и помирает со смеху.
И потом я видел, брат, как ты ей шептал на ухо, когда вы
шли от ужина. Я видел!
Я гляжу, например, на какое-нибудь прекраснейшее здание, на дворец или собор,
и думаю: пусть имя архитектора останется бессмертным на веки вечные — я радуюсь его
славе,
и я совсем не завидую ему.
— Но ведь это ужасно, что ты говоришь, Сергей Фирсыч. Ведь жить больше нельзя, если так думать. Значит, что же?.. Значит, остается только
идти и повеситься!..
Астреин молча надел пальто, взял шапку
и ушел. Он не появлялся к обеду два дня. Но они не могли уже обойтись друг без друга, не могли жить без этих привычных, мелочных взаимных оскорблений, без этой зудящей, длительной ненависти друг к другу. К концу второго дня фельдшер пришел в школу мириться,
и все
пошло по-старому.
Потом сразу
пошли дожди, подули южные ветры. Ветер
и дождь прямо на глазах ели снег, который стал на полях ноздреватым
и грязным, а там, где под ним бежала вода, зернистым
и жидким. Деревенская улица обнажилась, доверчиво размякла,
и коричневые болтливые ручейки побежали по ней во всю ее ширину вдоль уклона.
— Все равно надо ехать, — сказал фельдшер, — выберемся на заворот, а там вытащим лодку куда-нибудь на берег
и пойдем ночевать на мельницу. Назад уж невозможно.
Снег сыпался на них с крыш, бросался под ноги, налетал с боков, а солдаты
шли и шли, утаптывая сугробы, шли безмолвно, неслышным шагом, в глубокой каменной канаве, между домов, бесчисленные окна которых ослеплены снегом.
— Он меня не
посылал и посылать не мог. Я сам предложил исполнить эти поручения, а поездку предпринял, во первых, желая проехаться, а во-вторых, исполняя желание покойного князя, познакомиться с его больным братом, ныне тоже покойным, и племянницей.
Неточные совпадения
Он знак подаст —
и все хлопочут; // Он пьет — все пьют
и все кричат; // Он засмеется — все хохочут; // Нахмурит брови — все молчат; // Так, он хозяин, это ясно: //
И Тане уж не так ужасно, //
И любопытная теперь // Немного растворила дверь… // Вдруг ветер дунул, загашая // Огонь светильников ночных; // Смутилась шайка домовых; // Онегин, взорами сверкая, // Из-за стола гремя встает; // Все встали: он к дверям
идет.
Был вечер. Небо меркло. Воды // Струились тихо. Жук жужжал. // Уж расходились хороводы; // Уж за рекой, дымясь, пылал // Огонь рыбачий. В поле чистом, // Луны при свете серебристом // В свои мечты погружена, // Татьяна долго
шла одна. //
Шла,
шла.
И вдруг перед собою // С холма господский видит дом, // Селенье, рощу под холмом //
И сад над светлою рекою. // Она глядит —
и сердце в ней // Забилось чаще
и сильней.
Тоска любви Татьяну гонит, //
И в сад
идет она грустить, //
И вдруг недвижны очи клонит, //
И лень ей далее ступить. // Приподнялася грудь, ланиты // Мгновенным пламенем покрыты, // Дыханье замерло в устах, //
И в слухе шум,
и блеск в очах… // Настанет ночь; луна обходит // Дозором дальный свод небес, //
И соловей во мгле древес // Напевы звучные заводит. // Татьяна в темноте не спит //
И тихо с няней говорит:
Ее сомнения смущают: // «
Пойду ль вперед,
пойду ль назад?.. // Его здесь нет. Меня не знают… // Взгляну на дом, на этот сад». //
И вот с холма Татьяна сходит, // Едва дыша; кругом обводит // Недоуменья полный взор… //
И входит на пустынный двор. // К ней, лая, кинулись собаки. // На крик испуганный ея // Ребят дворовая семья // Сбежалась шумно. Не без драки // Мальчишки разогнали псов, // Взяв барышню под свой покров.
Чем меньше женщину мы любим, // Тем легче нравимся мы ей //
И тем ее вернее губим // Средь обольстительных сетей. // Разврат, бывало, хладнокровный // Наукой славился любовной, // Сам о себе везде трубя //
И наслаждаясь не любя. // Но эта важная забава // Достойна старых обезьян // Хваленых дедовских времян: // Ловласов обветшала
слава // Со
славой красных каблуков //
И величавых париков.