Неточные совпадения
— Мм… сомневаюсь, — покачал головой полковник, — да если
бы и удалось,
я все-таки не рискнул
бы отпустить вас. Помилуйте, на нас лежит, так
сказать, священная обязанность охранять спокойствие и безопасность граждан, и как же ж вдруг отпущу
я вас, когда вся местность, так
сказать, в пожаре бунта? Это невозможно. Согласитесь сами, — моя ответственность… вы, надеюсь, сами вполне понимаете…
— А хорошо
бы пройтись!.. у
меня, ей-Богу, даже голова заболела, —
сказала Стрешнева, и Хвалынцев предложил ей руку, а Устинов пошел рядом с ней сбоку. Крытые дрожки шагом ехали сзади.
— А
мне угодно
сказать тебе, что ты дура! Как есть дура-баба несуразая! Ведь пойми, голова, что
я тебе за этот самый твой пашквиль не то что тысячу, а десяти, пятнадцати тысяч не пожалел
бы!.. Да чего тут пятнадцать! И все
бы двадцать пять отдал! И за тем не постоял
бы, кабы дело вкрутую пошло! Вот лопни глаза мои, чтоб и с места с этого не сойти, когда лгу… А потому что как есть ты дура, не умел пользоваться, так будет с тебя и двух с половиною сотенек. Вот ты и упустил всю фортуну свою! Упусти-ил!
—
Скажу вам на это вот что: да, если
я полюблю человека, то хотела
бы любить его откровенно и прямо, не стыдясь глядеть в глаза целому свету, не прятаться, не скрывать свою любовь, а говорить всем: да, мол,
я люблю его!
— Обособляющие элементы, это… это, как
бы вам
сказать… Велите-ка прежде дать
мне еще водки рюмку, а потом и обособляющие элементы пойдут у нас!
— «Следовало
бы не прятаться в толпе, а выйти прямо к нему и честно
сказать: „это
я сказал“, а
я почти беспрепятственно позволил оттереть себя.
«Как
я приду к ней? Что
я скажу ей?.. Она ведь ждет
меня, она сама, может, так же страдает», — думалось ему. — «Нет, надо сделать!.. надо сейчас доказать им… Но, Господи! Что же
я сделаю!.. О, будь толпа за
меня, будь
я по-прежнему без малейшей тени в ее глазах,
я был
бы силен ею…
я все
бы сделал тогда, все было
бы так легко и так просто… а теперь, черт знает, словно будто
бы связан по рукам и ногам, словно будто
бы паутиной какой-то спутан…»
— Где?.. А, вы сомневаетесь!..
Я скажу вам где! Хоть
бы в Варшаве… Боже мой!.. Как сейчас помню… это было только семь месяцев назад… На Зигмунтовой площади, пред замком, стояли тысячи народа…
Я тут же, в одном из домов, глядела с балкона… Вечер уж был, темно становилось; солдаты ваши стояли против народа; в этот день они наш крест изломали… и вдруг раздались выстрелы… Помню только какой-то глухой удар и больше ничего, потому что упала замертво.
— Вы хотите правды… Ну,
скажу я вам эту правду! — выговорил он, наконец, стараясь напускной усмешкой замаскировать свою невольную и темную угрюмость. — Отчего же и нет…
Сказать, ведь это всего одна только минута… не более… Да, конечно,
я скажу вам, но… если
бы знали, как тяжело это… как тяжело это высказывать-то!..
— Ну, вот,
я, кажется, уж все
сказал вам! — пересохшим, хриплым голосом промолвил Хвалынцев, подымаясь с места. Весь он был какой-то погнутый, притиснутый, словно
бы на плечи ему навалилась какая-то тяжкая, темная сила и все удручает, все гнетет его собою.
— А ведь
я бы мог! — с грустно-раздумчивым вздохом прибавил он через минуту. —
Я бы мог!.. Ведь у меня-с не дальше как нынешней весною целый капитал в руках был!.. Капитал-с!.. Шутка
сказать, двадцать пять тысяч серебром! Двадцать пять тысяч!.. Н-да-с, кабы
мне теперь да эти денежки — чтó
бы тут было!.. И-и, Боже мой, что
бы было!..
— Успокойтесь: законного брака
я никогда и ни в каком случае от вас не потребую! — твердо
сказала она, бросив на своего собеседника взгляд ледяного презрения. — Это было
бы уж совсем безумие!
— Знаю и могу, пожалуй, дать ее адрес, —
сказала Татьяна, — только надо это вам сделать как-нибудь осторожнее, — с поспешной озабоченностью прибавила она. —
Я не знаю, какие там у нее отношения с отцом, но, прежде чем ехать ему,
мне кажется, лучше
бы вам самим сперва съездить к ней и noвидаться.
— Андрей Павлыч, — начал он с таким спокойствием непреклонной решимости, которое поразило Устинова. — Не скрывайте, говорите лучше прямо…
Меня вы не обманете:
я вижу,
я очень хорошо вижу по вас, что вы знаете что-то очень недоброе, да только
сказать не решаетесь… Ничего!.. Как
бы ни было худо то, что вы
скажете,
я перенесу…
Я уж много перенес… ну, и еще перенесу… Вы видите,
я спокоен… Ведь все равно же, рано ли, поздно ли, узнаю… Говорите лучше сразу!
— Педант-моралист, пожалуй,
скажет, что это не совсем-то тово… — снова заговорил он, развивая свою тему, — но, мой друг, во-первых, между мужем и женою — все общее: что мое, то твое — это первое правило, а во-вторых,
я понял
бы такую щепетильность относительно польки, француженки, словом, относительно всякой порядочной женщины любой нации цивилизованной, европейской; но относительно москевки — воля твоя, душа моя, —
я этого не понимаю! Мало того:
я решительно не допускаю этого!
— То есть, попросту
сказать, ты либо деликатничаешь некстати, либо не умеешь взяться за дело, — порешил пан грабя. — И притом,
я понимаю, душа моя!..
Я очень хорошо понимаю тебя! Тебе хотелось
бы прежде всего остаться в ее глазах и вообще выйти из этого дела джентльменом. Не так ли?
— Ты молчишь, — продолжал, пытливо взглянув на него, Слопчицький, — ну, конечно, так! Молчание есть знак согласия. А что ты
мне скажешь, — вдруг полновесно и с торжествующей загадочностью заговорил он, — что
скажешь ты
мне, если
бы, например,
я, твой приятель, помог тебе обделать всю эту историю так, что и деньги завтра же у тебя в кармане будут, и джентльменом ты перед женой останешься?.. Ну-те, пане капитане, отвечайте
мне!
— Фрумкин!..
Скажите! Кто
бы мог ожидать!..
Мне он казался таким порядочным человеком…
А и то
сказать, признаться откровенно, такая на
меня порою, после Нютиной смерти, тоска находит, что рад
бы в омут; а тут все ж таки дело какое ни на есть, занятие по душе, старый товарищ…
— Вы ли это говорите, Бейгуш! Вас ли
я слышу?! — пожал он плечами. — Разве в таком деле могут что-нибудь значить какие
бы то ни было семейные обстоятельства? Что это вы
сказали! Опомнитесь!
Неточные совпадения
А где, бишь, мой рассказ несвязный? // В Одессе пыльной,
я сказал. //
Я б мог
сказать: в Одессе грязной — // И тут
бы, право, не солгал. // В году недель пять-шесть Одесса, // По воле бурного Зевеса, // Потоплена, запружена, // В густой грязи погружена. // Все домы на аршин загрязнут, // Лишь на ходулях пешеход // По улице дерзает вброд; // Кареты, люди тонут, вязнут, // И в дрожках вол, рога склоня, // Сменяет хилого коня.
Когда
бы жизнь домашним кругом //
Я ограничить захотел; // Когда б
мне быть отцом, супругом // Приятный жребий повелел; // Когда б семейственной картиной // Пленился
я хоть миг единой, — // То, верно б, кроме вас одной, // Невесты не искал иной. //
Скажу без блесток мадригальных: // Нашед мой прежний идеал, //
Я, верно б, вас одну избрал // В подруги дней моих печальных, // Всего прекрасного в залог, // И был
бы счастлив… сколько мог!
Как их писали в мощны годы, // Как было встарь заведено…» // — Одни торжественные оды! // И, полно, друг; не всё ль равно? // Припомни, что
сказал сатирик! // «Чужого толка» хитрый лирик // Ужели для тебя сносней // Унылых наших рифмачей? — // «Но всё в элегии ничтожно; // Пустая цель ее жалка; // Меж тем цель оды высока // И благородна…» Тут
бы можно // Поспорить нам, но
я молчу: // Два века ссорить не хочу.
Скажи: которая Татьяна?» — // «Да та, которая грустна // И молчалива, как Светлана, // Вошла и села у окна». — // «Неужто ты влюблен в меньшую?» — // «А что?» — «
Я выбрал
бы другую, // Когда б
я был, как ты, поэт. // В чертах у Ольги жизни нет, // Точь-в-точь в Вандиковой Мадонне: // Кругла, красна лицом она, // Как эта глупая луна // На этом глупом небосклоне». // Владимир сухо отвечал // И после во весь путь молчал.
— Так как моя бричка, —
сказал Чичиков, — не пришла еще в надлежащее состояние, то позвольте
мне взять у вас коляску.
Я бы завтра же, эдак около десяти часов, к нему съездил.