Тэн был в эти годы человеком лет сорока, скромной,
я бы сказал, учительской наружности, так же скромно одет в черное, носил пенсне, говорил в начале лекции слабоватым голосом, но дальше все одушевлялся, и его дикция и самый язык делались живее, горячее и колоритнее.
Неточные совпадения
Но и в лучшем случае, если б
я даже и выдержал на магистра и занял место адъюнкта (как тогда называли приват-доцента),
я бы впряг себя в такое дело, к которому у
меня не было настоящего призвания, в чем
я и убедился, проделав в Дерпте в течение пяти лет целую, так
сказать, эволюциюинтеллектуального и нравственного развития, которую вряд ли
бы проделал в Казани.
Кто
бы сказал мне тогда, что с этим профессором, которого на экзаменах боялись как огня, мы будем так долго водить приятельство как члены шекспировского кружка, и что он в 1900 году будет произносить на моем 40-летнем юбилее одну из приветственных речей?
Не могу
сказать, чтобы
меня не замечали и не давали
мне ходу. Но заниматься
мною особенно было некому, и у
меня в характере нашлось слишком много если не гордости или чрезмерного самолюбия, то просто чувства меры и такта, чтобы являться как
бы"клиентом"какой-нибудь знаменитости, добиваться ее покровительства или читать ей свои вещи, чтобы получать от нее выгодные для себя советы и замечания.
Как
бы я строго теперь ни относился сам к тому, как велось дело при моем издательстве, но
я все-таки должен
сказать, что никаких не только безумных, но и вообще слишком широких трат за все эти двадцать восемь месяцев не производилось.
Как
бы я теперь, по прошествии сорока с лишком лет, строго ни обсуждал мое редакторство и все те недочеты, какие во
мне значились (как в руководителе большого журнала — литературного и политического),
я все-таки должен
сказать, что
я и в настоящий момент скорее желал
бы как простой сотрудник видеть во главе журнала такого молодого, преданного литературе писателя, каким был
я.
С ним лично никаких встреч у
меня не было.
Я бы затруднился
сказать, в каких литературных домах можно было его встретить. Скорее разве у Краевского, после печатания"Обломова"; но это относилось еще к концу 50-х годов.
— И показания Бенни, —
сказал он
мне — отличаются необыкновенной порядочностью. Ни единого оговора, ничего такого, что показывало
бы желание выгородить только самого себя. А другие тут же повели себя совсем не так!
Вообще же
я не
скажу, чтобы тогдашний Иван Сергеевич
мне особенно полюбился. Впоследствии он стал в своем обхождении и тоне гораздо проще. Отсутствие этой простоты всего больше мешало поговорить с ним"по душе". А
я тогда очень и очень хотел
бы побеседовать с ним, если не как равный с равным, то по крайней мере как молодой беллетрист и журналист с таким старым и заслуженным собратом, как он.
— Еще недавно, —
сказал он, — один из выдающихся наших епископов
сказал мне следующую фразу:"Если б римский господин («Monsieur de Rome» — старинное обозначение всякого епископа «Monsieur de Lyon», «Monsieur de Paris») [Так же зовут ведь французы и палача: Monsieur de Paris. (Примеч. П.Д.Боборыкина.)] приехал в мою епархию, он служил
бы в ней обедню только с моего разрешения".
Наружность Ледрю казалась в молодости эффектной, а тут передо
мной был плотный, пожилой француз, с лицом и повадкой,
я сказал бы, богатого рантье. Узнав, что
я долго жил среди парижской учащейся молодежи, он стал говорить, что студенты, вместо того чтобы ходить по балам и шантанам, готовились
бы лучше к революционному движению.
— Знаете что, —
сказал мне Дюма тоном бывалого и в точности осведомленного человека, — отзыв господина Берга
меня нисколько не удивил
бы…
Многие, вероятно, и теперь помнят Аристова в качестве устроителя всевозможных спектаклей, вечеров, чтений и праздников.
Я с ним участвовал в любительских спектаклях еще в начале 60-х годов и нашел его все таким же-с наружностью отставного военного, при длинных усах и с моноклем в глазу. Никто
бы не
сказал, что он по происхождению и воспитанию был из духовного звания и, кажется, даже с званием магистра богословия. Где-то он служил и в торжественных случаях надевал на шею орденский крест.
За столом он упорно молчал, и
я не помню, чтобы он
сказал хоть что-нибудь такое, что могло
бы сохраниться в моей памяти.
Об этих встречах
мне приходилось уже говорить в моих воспоминаниях, и
я не хотел
бы здесь повторяться. Но как же не
сказать, какая живописная и архирусская бытовая фигура являлась в лице этого достолюбезного Михаила Александровича? Таких и на Руси его эпохи не нашлось
бы и полдюжины.
Неточные совпадения
А где, бишь, мой рассказ несвязный? // В Одессе пыльной,
я сказал. //
Я б мог
сказать: в Одессе грязной — // И тут
бы, право, не солгал. // В году недель пять-шесть Одесса, // По воле бурного Зевеса, // Потоплена, запружена, // В густой грязи погружена. // Все домы на аршин загрязнут, // Лишь на ходулях пешеход // По улице дерзает вброд; // Кареты, люди тонут, вязнут, // И в дрожках вол, рога склоня, // Сменяет хилого коня.
Когда
бы жизнь домашним кругом //
Я ограничить захотел; // Когда б
мне быть отцом, супругом // Приятный жребий повелел; // Когда б семейственной картиной // Пленился
я хоть миг единой, — // То, верно б, кроме вас одной, // Невесты не искал иной. //
Скажу без блесток мадригальных: // Нашед мой прежний идеал, //
Я, верно б, вас одну избрал // В подруги дней моих печальных, // Всего прекрасного в залог, // И был
бы счастлив… сколько мог!
Как их писали в мощны годы, // Как было встарь заведено…» // — Одни торжественные оды! // И, полно, друг; не всё ль равно? // Припомни, что
сказал сатирик! // «Чужого толка» хитрый лирик // Ужели для тебя сносней // Унылых наших рифмачей? — // «Но всё в элегии ничтожно; // Пустая цель ее жалка; // Меж тем цель оды высока // И благородна…» Тут
бы можно // Поспорить нам, но
я молчу: // Два века ссорить не хочу.
Скажи: которая Татьяна?» — // «Да та, которая грустна // И молчалива, как Светлана, // Вошла и села у окна». — // «Неужто ты влюблен в меньшую?» — // «А что?» — «
Я выбрал
бы другую, // Когда б
я был, как ты, поэт. // В чертах у Ольги жизни нет, // Точь-в-точь в Вандиковой Мадонне: // Кругла, красна лицом она, // Как эта глупая луна // На этом глупом небосклоне». // Владимир сухо отвечал // И после во весь путь молчал.
— Так как моя бричка, —
сказал Чичиков, — не пришла еще в надлежащее состояние, то позвольте
мне взять у вас коляску.
Я бы завтра же, эдак около десяти часов, к нему съездил.