Неточные совпадения
А между тем к нему, точно так же, как и к Хвалынцеву, вздумали было нахлынуть сивобородые ходоки за мир, но генеральский адъютант увидел их в окно в то еще время, как они только на крыльцо взбирались, и не успев еще совершенно оправиться от невольного впечатления, какое произвел на него тысячеголосый крик толпы, приказал ординарцам гнать ходоков
с крыльца,
ни за
что не допуская их до особы генерала.
Это
ни на
что не похоже-с!..
Поручик, юный годами и опытностью, хотя и знал,
что у русских мужиков есть обычай встречать
с хлебом и солью, однако полагал,
что это делается не более как для проформы, вроде того, как подчиненные являются иногда к начальству
с ничего не значащими и ничего не выражающими рапортами; а теперь, в настоящих обстоятельствах, присутствие этого стола
с этими стариками показалось ему даже, в некотором смысле, дерзостью: помилуйте, тут люди намереваются одной собственной особой, одним своим появлением задать этому мужичью доброго трепету, а тут вдруг, вовсе уж и без малейших признаков какого бы то
ни было страха, выходят прямо перед ним, лицом к лицу, два какие-то человека, да еще со своими поднесениями!
Он не знал,
что говорить,
что предпринять, на
что решиться, чувствовал,
что ему лучше всего было бы
с самого начала ничего не говорить и
ни на
что не решаться, но… теперь уже поздно, теперь уже зарвался — и потому, начиная терять последнее терпение, адъютант все более и более горячился и выходил из себя.
А в толпе все рос и крепчал гул да говор… волнение снова начиналось, и все больше, все сильнее. Увещания священника, исправника и предводителя не увенчались
ни малейшим успехом, и они возвратились
с донесением,
что мужики за бунтовщиков себя не признают, зачинщиков между собою не находят и упорно стоят на своем, чтобы сняли
с них барщину и прочли настоящую волю, и
что до тех пор они не поверят в миссию генерала, пока тот не объявит им самолично эту «заправскую волю за золотою строчкою».
Это была эстафета от полковника Пшецыньского, который объяснял,
что, вследствие возникших недоразумений и волнений между крестьянами деревни Пчелихи и села Коршаны, невзирая на недавний пример энергического укрощения в селе Высокие Снежки, он, Пшецыньский, немедленно, по получении совместного
с губернатором донесения местной власти о сем происшествии, самолично отправился на место и убедился в довольно широких размерах новых беспорядков, причем
с его стороны истощены уже все меры кротости, приложены все старания вселить благоразумие, но
ни голос совести,
ни внушения власти,
ни слова святой религии на мятежных пчелихинских и коршанских крестьян не оказывают достодолжного воздействия, — «а посему, — писал он, — ощущается необходимая и настоятельнейшая надобность в немедленной присылке военной силы; иначе невозможно будет через день уже поручиться за спокойствие и безопасность целого края».
Прискакав на место, он, вопреки своим ожиданиям, не нашел
ни площади, залитой массами народа,
ни яростных воплей мятежа,
ни кольев,
ни дубин
с топорами: мужики самым обыденным порядком справлялись у себя, по своим дворам, около домашнего обихода, и ничто
ни малейшим образом не подавало намека на то, о
чем столь красноречиво извещало донесение.
Полковник поражен, полковник озадачен, но все это длится не более минуты: вдохновение свыше осенило его голову — и
с сияющим лицом он почтительнейше докладывает его превосходительству,
что сколь
ни трудно было ему, Пшецыньскому, при усердном содействии местной власти водворить порядок, тишину и спокойствие, но, наконец, меры кротости совокупно
с увещанием св. религии воздействовали — и авторитет власти, стараниями их, восстановлен вполне.
Многие пришли так себе,
ни для
чего, лишь бы поболтаться где-нибудь от безделья, подобно тому, как они идут в маскарад, или останавливаются поглазеть перед любой уличной сценой; многие прискакали для заявления модного либерализма; но чуть ли не большая часть пожаловала сюда
с целями совсем посторонними, ради одной демонстрации, которую Полояров
с Анцыфровым почитали в настоящих обстоятельствах делом самой первой необходимости.
— Ну, уж я вам доложу-с — по моему крайнему убеждению вот как выходит, — заговорил Полояров, — я поляков люблю и уважаю; но коли поляк раз вошел на эдакую службу, так уж это такой подлый кремень, который не то
что нас
с вами, а отца родного не пощадит! Это уж проданный и отпетый человек! в нем поляка
ни на эстолько не осталось! — заключил Ардальон, указывая на кончик своего мизинца, — и все безусловно согласились
с его компетентным мнением.
— «Ухмыляюсь» я, как вы выразились, тому, — начала она еще
с большим спокойствием, —
что мне жалко вас стало. Ну,
что вы нас, девчонок, удивляете вашим радикализмом!.. Это не трудно. А жалко мне вас потому,
что вы сами ведь
ни на горчичное зерно не веруете в то,
что проповедуете.
Полояров снова было запел как
ни в
чем не бывало, но Татьяна Николаевна тотчас же поднялась
с места, мигнула Устинову и громко стала прощаться со своей подругой. Вслед за ней поднялись и Устинов
с Хвалынцевым. Подвиляньский, обладавший большим тактом,
чем его приятель Полояров, перестал аккомпанировать и тоже взялся за шляпу.
— Э, помилуйте! А наглость-то на
что? Ведь у него
что ни имя, то дурак;
что ни деятель не его покроя, то подлец, продажный человек. Голос к тому же у него очень громкий, вот и кричит; а
с этим куда как легко сделать себя умником! Вся хитрость в том, чтобы других всех ругать дураками. Ведь тут кто раньше встал да палку взял — тот и капрал.
Старик умел служить и точно исполнять приказания, умел когда-то стойко драться
с неприятелем и стоять под огнем, но никогда, во всю свою жизнь, и
ни о
чем не умел просить какое бы то
ни было «начальство» или какую бы то
ни было «знатность». Поэтому и в данную минуту он почти совсем переконфузился, особенно встречая на себе этот неотводный, вопросительный взгляд губернаторши.
Эта повестка вызывала его прибыть к его превосходительству в одиннадцать часов утра. Лаконизм извещения показался майору довольно зловещим. Он знал, он предчувствовал, по поводу
чего будут
с ним объяснения. И хуже всего для старика было то,
что не видел он
ни малейших резонов и оправданий всему этому делу.
— Поскорей не можно… поскорей опять неловко будет: как же ж так-таки сразу после спектакля?.. Мало ль
что может потом обернуться! А мы так, через месяц, сперва Яроц, а потом я. Надо наперед отправить наши росписки, то есть будто мы должны там, а деньги прямо на имя полиции; полиция вытребует кредиторов и уплатит сполна, а нам росписки перешлет обратно. Вот это так. Это дело будет, а то так, по-татарски —
ни с бухты,
ни барахты! — «Завше розумне и легальне и вшистко розумне и легальне!»
Эта грязная, пропитанная табачным дымом комната, эти составленные стулья, этот диванишко
с брошенной подушкой; этот расстегнутый ворот кумачной рубахи, и среди всей этой обстановки вдруг она, его чистая голубка, его родное, любимое детище… Майор смешался и сконфузился до того,
что не мог
ни глаз поднять,
ни выговорить хоть единое слово.
— Папахен! — защебетала снова радостная девушка, — да
что же ты не сказал еще
ни слова! Рад или не рад? Я рада! Ведь говорю тебе, я люблю его! Ну, скажи же нам, скажи, как это в старых комедиях говорится: «дети мои, будьте счастливы!» —
с комическою важностью приподнялась она на цыпочки, расставляя руки в виде театрального благословения, и, наконец, не выдержав, весело расхохоталась.
Один только
ни к
чему не пригодный князь-papа,
с ни к
чему не нужною княгиней-maman составляли тут нечто вроде официально-неизбежного зла.
«
Что ж, чертить или нет?..» «Или пан, или пропал!.. Все равно теперь!» Он торопливо, но внимательно огляделся во все стороны: кажется, никто не обращает на него особенного внимания. Встав со скамейки и приняв равнодушно-рассеянный вид, нервно-дрожащею рукою резко начертил он на песке крест и, посвистывая да поглядывая вверх на ветки и прутья,
с независимым видом и как
ни в
чем не бывало, пошел себе вдоль по дорожке.
Но, положим,
что на этот счет можно бы легко разубедить ее; для этого потребуется только немного нежности да бойкий разговорец в том духе и в тех принципах, которым поклоняется
с некоторого времени Лидинька, и сердце ее умягчится, и прикажет она своему благоверному добыть ей, как бы то
ни было, денег, и благоверный в этом случае не будет ослушником обожаемой супруги, только
с получателя документец возьмет на всякий случай.
Возиться
с Лидинькой Затц никак не входило в дальнейшие расчеты и планы Ардальона Михайловича, и потому он еще бродил в лабиринте своих сомнений и предположений, не останавливаясь
ни на
чем решительном относительно путей добычи.
Как часто бывает
с человеком, который в критическую минуту полнейшего отсутствия каких бы то
ни было денег начинает вдруг шарить по всем карманам старого своего платья, в чаянии авось-либо обретется где какой-нибудь забытый, завалящий двугривенник, хотя сам в то же время почти вполне убежден,
что двугривенника в жилетках нет и быть не может, — так точно и Ардальон Полояров, ходючи по комнате, присел к столу и почти безотчетно стал рыться в ящиках, перебирая старые бумаги, словно бы они могли вдруг подать ему какой-нибудь дельный, практический совет.
— Можете! — согласился Полояров. — А где, позвольте узнать, — где у вас на все на это свидетели найдутся? Дело-то ведь у нас
с глазу на глаз идет, а я — мало ль зачем мог приходить к вам! Кто видел? кто слышал? Нет-с, почтеннейший,
ни хера вы на этом не возьмете! И мы ведь тоже не лыком шиты! А вы лучше, советую вам, эдак душевно, по-Божьи! Ну-с, так
что же-с? — вопросительно прибавил он в заключение, — говорите просто: желаете аль нет?
Вернувшись домой, Ардальон наказал хозяйке,
что кто бы его
ни спрашивал, а особенно Затц и Лубянская, говорить всем «дома нет и когда будет — неизвестно и комната его заперта, и ключ унес
с собою». После таковой меры предосторожности он спешно упаковался, уложил в чемодан все свои пожитки да бумаги и принялся за письмо к невесте.
— Ну, нет, милый! Это ты, должно, блазное слово молвишь! Чтобы русский человек малых ребят стал штыком колоть, этого
ни в жизнь невозможно! Вот у нас, точно
что бывало, злотворцы наши, чиновники земские понаедут, молельни позапирают, иконы святые отберут, иной озорник и надругательство какое сотворит, это все точно бывает об иную пору, а чтобы баб
с ребятами в церкви колоть — это уж неправда!
Церковь была полнехонька, без различия каких бы то
ни было каст и сословий. Между народом, поближе к кафедре, затершись в одном уголке, стоял Феликс Подвиляньский вместе
с доктором Яроцем. Оба решились выстоять всю службу, чтобы самолично быть свидетелями того,
что произойдет сегодня. Они тоже ожидали чего-то…
Но некоторые из сильфид, владея не совсем-то ловко французским диалектом и в то же время желая во
что бы то
ни стало быть любезными, то и дело мешали, по привычке, французское
с нижегородским.
—
Что ж, может быть,
с своей точки зрения и Лидинька права, — пожала плечами Стрешнева, — как права и мать Агафоклея. Я, Константин Семенович, понимаю это дело так, — продолжала она. — Прожить свою жизнь так, чтобы
ни своя собственная совесть,
ни людская ненависть
ни в
чем не могли упрекнуть тебя, а главное — собственная совесть. Для этого нужно немножко сердца, то есть человеческого сердца, немножко рассудка да искренности. Ну, вот и только.
— Арисштократы, вон! — ретиво подхватил
с подоконника сын очень богатых еврейских родителей, во
что бы то
ни стало стремившийся быть «студентом-волком», ибо «волки» составляли антарктический полюс «беложилетников».
— Э, батенька, я
ни с кем церемонных-то знакомств не имею! — махнул рукой Ардальон. — Я ведь человек прямой! Мы ведь
с вами никаких столкновений не имели — так
чего же нам?! А
что если я тогда был секундантом у Подвиляньского, так это
что же? Дело прошлое! А я, собственно,
ни против вас,
ни против Устинова ничего не имею, да и все это, знаете, в сущности-то, одна только ерунда! Ей-Богу, ерунда! Порядочным людям из-за такого вздора расходиться нечего! Все это се sont des пустяки! Дайте-ка мне папиросочку.
Хвалынцев еще внизу, в швейцарской, услышал о какой-то прокламации и вместе
с несколькими товарищами спешно направился в сборную комнату, из которой одни выходили, другие входили, так
что отлив постоянно пополнялся новым приливом, и таким образом толпа
ни на минуту не уменьшалась.
Власти очень любезно соглашаются на эти несколько сажен и затем вступают в объяснения
с депутатами, говоря,
что они никак,
ни под каким видом не могут пропустить их к министру.
— Н-да-с, я вам скажу, пришли времена! — со вздохом начал он вполголоса, подозрительно и сурово озираясь во все стороны. — Знаете ли
что, будемте-ка лучше говорить потише, а то ведь здесь, поди-ка, и стены уши имеют… Все, везде, повсюду, весь Петербург стоит и подслушивает… весь Петербург! Я вам скажу, то есть на каждом шагу, повсюду-с!..
Что ни тумба, то шпион,
что ни фонарь, то полицейский!
А между тем в городе толковали,
что несколько гвардейских полков заявляют сильное движение в пользу студентов и положительно отказываются идти, если их пошлют против них;
что студентов и многих других лиц то и дело арестовывают, хватают и забирают где
ни попало и как
ни попало, и днем, и ночью, и дома, и в гостях, и на улице,
что министр не принял университетской депутации
с адресом.
—
Что вы не шпион, то в этом безусловно убежден каждый честный и порядочный человек, кто хоть сколько-нибудь знает вас, —
с полным спокойствием и весьма веско продолжал он; —
что на каждого честного человека это слово, это нарекание производит такое же действие, как и на вас сию минуту — это вполне естественно, иначе и быть не может; но
что ваш арест вместе
с товарищами ровно
ни в
чем не разубедил бы близоруких болванов, то это также не подлежит
ни малейшему сомнению.
— Вам, вероятно, предстоит знакомство
с Колтышкой, — сказал он, — так вы глядите, не выдайте
ни словом,
ни взглядом о закулисной стороне наших отношений и разговоров. Колтышко, предваряю вас, ничего не знает. Он
ни во
что не посвящен.
— Колтышке можно объяснить это вполне откровенно, — продолжал Свитка; — это настолько порядочный и честный человек,
что он, во-первых, никак не лишит вас этого убежища, во-вторых, никому и
ни за
что не выдаст вас. В этом уж мы на него смело можем положиться. Но… Колтышко, повторяю вам еще раз, ровно ничего не знает (последние слова были произнесены
с особенною многозначительностью). Вы помните нечто из моих вчерашних интимных сообщений?
Высокий рост, необыкновенно соразмерная, гармоническая стройность; упругость и гибкость всех членов и сильного стана; лицо, полное игры и жизни,
с таким румянцем и таким цветом, который явно говорил,
что в этом организме много сил, много крови и
что организм этот создан не севером, а развился под более благодатным солнцем: блестящие карие глаза под энергически очерченными бровями и совершенно пепельные, роскошные волосы — все это, в соединении
с необыкновенно симпатичной улыбкой и чисто славянским типом лица, делало эту женщину не то
что красавицей, но лучше, поразительнее красавицы: оно отличало ее чем-то особым и говорило про фанатическую энергию характера, про физическую мощь и в то же время — сколь
ни редко такое сочетание — про тонкую и старую аристократическую породу.
Хвалынцеву было теперь все равно где
ни провести вечер, и он согласился тем охотнее,
что ему еще
с обеда у Колтышко почему-то казалось, будто Чарыковский непременно должен быть посвящен в тайны Лесницкого и Свитки, а теперь — почем знать — может, чрез это новое знакомство, пред его пытливо-любопытными глазами приподнимается еще более край той непроницаемой завесы, за которой кроется эта таинственная «сила»
с ее заманчивым, интересным миром, а к этому миру, после стольких бесед
с Цезариной и после всего,
что довелось ему перечитать за несколько дней своего заточения и над
чем было уже столько передумано, он, почти незаметно для самого себя, начинал чувствовать какое-то симпатическое и словно бы инстинктивное влечение.
— Н-нет… Я позволяю себе думать,
что опасения вашего превосходительства несколько напрасны, — осторожно заметил Колтышко. — Мы ведь ничего серьезного и не ждали от всей этой истории, и не глядели на нее как на серьезное дело. Она была не больше как пробный шар — узнать направление и силу ветра; не более-с! Польская фракция не выдвинула себя напоказ
ни единым вожаком; стало быть, никто не смеет упрекнуть отдельно одних поляков: действовал весь университет, вожаки были русские.
Хозяйка очень обрадовалась внезапному появлению старого и всегда очень исправного в расчетах жильца и
с первых же почти слов объявила,
что в его отсутствие как-то приезжала сюда какая-то молоденькая барышня и очень беспокоилась и расспрашивала, не известно ли, как, и куда, и когда он уехал, и когда будет назад, но
ни на один из этих вопросов хозяйка не могла дать ей никакого ответа.
Свитка внимательно следил за выражением его лица и видел, как тревожно забегали его глаза по этим косым строчкам. «Бога ради, где вы и
что с вами?» — стояло в этой записке. «Эта ужасная неизвестность вконец измучила меня. Я просто голову теряю. Если вы вернетесь в эту квартиру живы и здоровы, то Бога ради, не медля
ни одной минуты, сейчас же приезжайте к нам. Все равно в какое время, только приезжайте. Если же нельзя, то хоть уведомьте. Я жду. Ваша Т.»
В голове его
ни разу не мелькнул вопрос: «
Что с ней?
Лидинька не без увлечения повествовала Стрешневой,
что они, вообще новые люди (то есть и она в их числе), устроили свою жизнь на совершенно новых началах,
что у них организовалась правильная ассоциация
с общим разделением труда и заработка,
что эта ассоциация завела вот уже книжную торговлю и переплетную мастерскую, и теперь хлопочет о заведении швейной и типографии, и
что все они, а она, Лидинька, в особенности, ужасно теперь заняты делом, и
что дела у ней вообще просто по горло: «вся в деле,
ни на минуту без дела», тараторила она, и Стрешнева довольно внимательно слушала ее болтовню.
Но убежденный наконец красноречивыми доводами Фрумкина, он рассчел,
что устройство фаланстера и прочих благ потребует немного — что-нибудь вроде пяти-шести тысяч, и потому, как
ни больно это было в сущности, дал друзьям свое согласие и обещал действовать на Сусанну заодно
с ними.
Можно
с полною уверенностью утверждать,
что ни одно из произведений самых величайших гениев человечества не удостоилось чести побывать в руках своего творца
с такою роскошною внешностью, как произведения князя Сапово-Неплохово.
На такое дело он
ни на минуту не призадумался бы ухлопать все свое состояньишко. Но Фрумкин, хотя и очень сочувствовал такой идее, однако же находил,
что сначала практичнее было бы устроить дело книжной торговли
с общественной читальней, которая могла служить общим центром для людей своего кружка, а при книжной торговле можно сперва, в виде подготовительного опыта, заняться изданием отдельных хороших книжек, преимущественно по части переводов, а потом уже приступить и к журналу.
Бейгуш
с улыбкой, в которой выражалась явная затруднительность дать ей какой-либо ответ на это, только плечами пожал; но из двух «вопросов», возбужденных Лидинькой, возник очень оживленный и даже горячий спор, в котором приняла участие большая часть присутствующих. И после долгих пререканий порешили наконец на том,
что ни снимать салоп,
ни целовать руку мужчина женщине отнюдь не должен. Лидинька искренно торжествовала.
— Ну, а я уж такими пустяками не занимался-с. Человеку нашего поколения и нашего развития пожалуй
что оно и стыдно бы, да и некогда заниматься подобными глупостями! Хм! говорят тоже вот,
что Шекспир этот реально смотрел на вещи! — продолжал он, благо уж имена ему под руку подвернулись, —
ни черта в нем нет реального! Во-первых, невежда: корабли у него вдруг к Богемии пристают! Ха, ха, ха!.. к Богемии!