Неточные совпадения
— Да ведь это по нашему, по мужицкому разуму — все одно выходит, — возражали мужики с плутоватыми ухмылками. — Опять же видимое дело —
не взыщите, ваше благородие, на слове, а только как есть вы баре,
так барскую руку и тянете, коли говорите, что земля по закону господская. Этому никак нельзя быть, и никак мы тому верить
не можем, потому — земля завсягды земская была, значит, она мирская, а вы шутите: господская! Стало быть, можем
ли мы верить?
— Как, батюшка,
не придется! — всполошилась Драчиха. — Да что ж я, по-твоему,
не власть предержащая, что
ли? Сам поп, значит, должен знать, что в Писании доказано: «властям предержащим да покоряются», — а я, мой отец, завсегда власть была, есть и буду, и ты мне мужиков
такими словесами
не порти, а то я на тебя благочинному доведу!
— Мм… нет, уж надобно послать, — ответил он совершенно равнодушным тоном. — Потому — видите
ли — этот полковник, вероятно, успел уже там и мужикам погрозиться войском…
так, собственно, я полагаю, на всякий случай надо послать… для того единственно, чтобы в их глазах авторитет власти
не падал.
Многие пришли
так себе, ни для чего, лишь бы поболтаться где-нибудь от безделья, подобно тому, как они идут в маскарад, или останавливаются поглазеть перед любой уличной сценой; многие прискакали для заявления модного либерализма; но чуть
ли не большая часть пожаловала сюда с целями совсем посторонними, ради одной демонстрации, которую Полояров с Анцыфровым почитали в настоящих обстоятельствах делом самой первой необходимости.
— О, я в этом уверена! — подхватила Монтеспан, — но… но эта яркость… знаете
ли, ma chère,
такое ли теперь время, чтобы радоваться, носить цветное!.. Помилуйте! — вспомните, чтó на белом свете творится!.. Люди страдают, мученики гибнут, везде слезы, скорбь… Знаете
ли, ma chère, скажу я вам по секрету между нами, в
таких обстоятельствах нечему нам особенно радоваться… Черный цвет приличнее… и тем более, что это мода… Взгляните, например, на Констанцию Александровну:
не выходит из черного цвета.
Добавить
ли, что появление супруги в
таком виде сказалось ему втайне
не совсем-то удобным ощущением?
В спектакле благородных любителей проявилась весьма заметная, но едва
ли случайная особенность: очень много дам, которые составляли чуть
ли не большинство славнобубенского общества, явились на этот спектакль в строго черных нарядах. Между ними были даже и
такие, которых никто никогда и
не запомнил, чтобы они носили черное, а теперь и эти вдруг блистают мрачным цветом своего костюма.
Не имею пока достаточных сведений,
так ли идет в других городах и провинциях Московии, но у нас — успех за успехом, и каждый успех малый успехом большим.
— Ха-ха-ха!.. Это мило! Это мне нравится! — нервно потирая руки, зашагала она по комнате. — Ну,
так я же тебе говорю, что я
не желаю,
не хочу — слышишь
ли, папахен? —
не хочу, чтоб у нас в доме бывал этот шпионишка! После этого к нам ни один порядочный человек и носу
не покажет. Мне уж и то говорят все!..
— А, когда
так, —
так хорошо же! — взвизгнула Анна Петровна, заливаясь гневными слезами. — Это деспотизм… это насилие… это самодурство, наконец!.. Этого я выносить
не стану!.. я
не в силах больше!.. Терпение мое лопнуло,
так и я
не хочу,
не хочу,
не хочу больше! — возвышала она голос. — Слышите
ли,
не хочу, говорю я вам!.. После этого между нами все кончено! Прощайте, Петр Петрович!
— Что же мне делать теперь, Андрей Павлыч? Научите, присоветуйте; я ведь просто голову потерял, — грустно говорил он Устинову. —
Не знаю, хорошо
ли это, но думаю пойти туда… все-таки что-нибудь.
— Решительно все одно и то же. Важна сущность факта, а сущность законна, потому что естественна, а обстановка —
так ли или иначе совершился факт, это
не суть важно; это пустяки!
— Экая важность, что у него! — возразила девушка, успевшая уже оправиться и даже несколько успокоиться и облегчить себя тем, что отец
так мягко встретил ее. — Что у него, что в другом месте, —
не все
ли равно? А зачем притесняешь меня? Кабы ты больше уважал мои человеческие права, я бы
не ушла от тебя. А ушедши, куда же мне было деваться? Конечно, к Полоярову, потому мы друзья с ним.
— И в самом деле, ступайте-ка вы лучше домой пока, — охотно поддакнул Полояров. — Только уж, пожалуйста, Петр Петрович, вы ее
не тово… Уж теперь мне, как жениху, предоставьте право следить за ее поступками;
не вам, а мне ведь жить-то с нею,
так вы родительскую власть маленько тово… на уздечку. Ха-ха-ха!
Так, что
ли, говорю-то я? ась?..
— Ну, о деле мы, ваше преосвященство, после! А теперь —
не угодно
ли? «Примите и ядите!» —
так ведь это, кажется, у вас говорится?
— Ах, барон! — прискорбно вздохнул губернатор; — это
не так-то легко, как кажется; у них там в синоде я
не знаю какие порядки и какими соображениями они руководствуются: для нас это вполне terra incognita [Незнакомая область знаний (лат.).]; но… я очень рад, что все это случилось при вас, что вы сами были свидетелем… Теперь вы видите, что это
такое! Я непременно приму свои меры, и приму их немедленно; а будет
ли успех, ей-Богу,
не знаю!
«Неужели из тех!» — быстро мелькнуло в его соображении; но все предшествовавшие обстоятельства их знакомства противоречили
такому предположению. «Зачем же он
так пытливо взглянул на меня? Чему он
так улыбнулся?» — думал экс-гимназист. — «Боже мой! уж
не шпион
ли это какой-нибудь?.. Может, заодно с Пшецыньским… Может, он хочет выпытать меня?»
— Да-с… Рукопись? Очень хорошо-с.
Так вы теперь согласны?.. Так-с, так-с… Да я-то вот, видите
ли,
не согласен уже: я раздумал.
На лист глядели с любопытством, но в каждой почти голове царило недоуменье и сомнение. Манифест давал уже
так много, что невольно рождался в душе вопрос: да уж точно
ли правда все это? — хотя, быть может, каждый
не прочь бы был воспользоваться его широкими посулами. Перспектива казалась заманчивою.
— Други почтенные! братцы! — вдруг возвысил голос отставной солдатик. — Это, надо быть, и вправду француз всю эту штуку выдумал! Потом он, первым делом, в этой грамоте что говорит? Говорит, что войско прочь, что солдатов больше
не требуется!
Так ли?
Попечитель пожал плечами. Студенты передавали потом друг другу, будто он отвечал, что
не знает, почему университет закрыли. Но
так ли это или нет, а достоверно известно, что почти получасовые резоны и убеждения его имели тот смысл, что объясняться на улице он
не может, а даст ответ в университете.
— Хорошо, — сказал он. — Положим, вам удастся припрятать меня на время от жандармов, но что ж из этого? Ведь я же
не могу век быть спрятанным, ведь рано
ли, поздно
ли, они все-таки найдут и притянут меня к делу.
— Гм…
так вот в чем дело! — ухмыльнулся Свитка, руки в карманы, пройдясь по комнате и остановясь, наконец, перед своим гостем. — Другими словами, в переводе на бесцеремонный язык, ваша мысль формулируется
таким образом. Я
не могу довериться тебе, любезный друг, потому что ты, быть может,
не более, как ловкий полицейский шпион и можешь головой выдать меня правительству.
Так что
ли, господин Хвалынцев?
— Но в каком же смысле и в каком роде будет наше знакомство? — спросил он. — И
не лучше
ли, в
таком случае,
не знакомиться нам вовсе?
— Но вопрос в том, захотят
ли поляки нашего участия? — возразил Хвалынцев. — У нас к ним одно сочувствие и ни тени ненависти. Но я знаю по трехлетнему университетскому опыту, поляки всегда чуждались нас; у них всегда для нас одно только сдержанное и гордое презрение; наконец, сколько раз приходится слышать нам от поляков слова злорадства и ненависти
не к правительству, но к нам, к России, к русскому народу,
так нуждаются
ли они в нашем сочувствии?
—
Так. Но теперь, в настоящее время,
не думаете
ли вы посвятить себя какой-либо специальной деятельности?
— Трус
ли я —
не знаю, — ответил он сдержанно, — может, и да, а может, и нет. Это покажет дело. Но, решаясь на
такой шаг, я хотел только знать ваше мнение.
— Константин Семеныч, это все
не то… я чувствую, что
не то, — очень серьезно начала наконец Татьяна, поборая в себе нечто
такое, чтó сильно удерживало ее от предстоящей последней попытки. — У вас что-то есть на душе, вы что-то, кажись, таите, скрываете… Ну, скажите мне, зачем?.. Если это тяжело вам,
не лучше
ли облегчить себе душу?.. Предо мной вы можете говорить прямо, вы знаете меня… Ведь мы же друзья
не на ветер!
Был
ли таков Хвалынцев на самом деле — это уж другой вопрос; но ей стало иногда казаться теперь, будто он таков, и в
таком ее взгляде на него — надо сознаться — чуть
ли не главную роль играло эгоистическое чувство любви к отвернувшемуся от нее человеку и женское самолюбие, по струнам которого он больно ударил тем, что предпочел ей другую, «до
такой степени», до полного самопожертвования.
Такая неожиданная выходка, ничем
не вызванная со стороны Стрешневой, показалась ей по меньшей мере очень странною. Она уже готовилась возразить, что, по ее мнению, в книжном магазине, ради его собственных выгод, должны быть всякие книги, а на выбор для чтения той или другой из них едва
ли можно налагать
такие условия, как вдруг в эту самую минуту с порога смежной комнаты громко раздался приятно удивленный голос...
— Да зачем же непременно вашу? — возразила Затц; — ведь есть же еще три свободные комнаты: Лубянская может занять под себя хоть любую. Она ведь тоже из наших… Что ж!.. А я с своей стороны
не прочь, пожалуй, чтоб и она жила. Ведь мы здесь живем коммуной, на равных основаниях, и друг другу ничем
не обязаны, — пояснила она Нюточке, и вслед за тем обратилась ко всем вообще. —
Так как, господа? Принимаете, что
ли, новую гражданку?
— Ну,
так что же? Одета ль, раздета ль — это до меня нисколько
не касается. Ко мне, пожалуй, входите сколько угодно, когда я раздет — это мне все единственно. Отворяйте же, что
ли, говорю вам! Нужно мне вас!
— А мне-то что, говорю вам! Что я к вам в холуи нанялся, что
ли? Кому зябко, тот и ступай, и распоряжайся, а мне
не холодно, мне и
так хорошо.
У Лидиньки Затц чуть
ли не каждую неделю являлись какие-нибудь новые великие начинания: то она на юридическом факультете лекции слушает, то в анатомический театр в медицинскую академию бегает и все норовит «запустить скальпель в кадавер» (Лидинька очень любит
такие слова), то она швейному, то переплетному делу обучается, то в наборщицы поступает, то стенографии учится, то в акушерки готовится, то вдруг детей обучает и открывает у себя бесплатную школу.
— Ну, что ж
такое имя?..
Не все
ли равно имя? Ну, вздумается мне его «Чесноком» назвать, ну и будет Чесноком!.. Чеснок — чем же
не имя? Преотличное имя! И очень даже благозвучно выходит.
—
Так что ж, что ребенок? — удивился Ардальон. — Ребенок ее, а
не мой!.. Мне какое дело до ребенка? Отец я ему, что
ли?!
— Андрей Павлыч, — начал он с
таким спокойствием непреклонной решимости, которое поразило Устинова. —
Не скрывайте, говорите лучше прямо… Меня вы
не обманете: я вижу, я очень хорошо вижу по вас, что вы знаете что-то очень недоброе, да только сказать
не решаетесь… Ничего!.. Как бы ни было худо то, что вы скажете, я перенесу… Я уж много перенес… ну, и еще перенесу… Вы видите, я спокоен… Ведь все равно же, рано
ли, поздно
ли, узнаю… Говорите лучше сразу!
Члены коммуны чуть
ли даже
не единодушно были убеждены, что этот вечный труженик способен только смотреть за книжным магазином, корпеть над конторскими книгами и счетами, да еще по принципу добровольно измозжать плоть свою, а он вдруг чем-то еще
таким занимался, за что люди знакомятся с секретными комнатами близ Цепного моста.
—
Так что ж?..
Не хотите
ли поставить карточку?
— Н-да-с!.. Инквизиция! Утонченная, рафинированная инквизиция-с! — восклицает Ардальон. — И знаете
ли, я вам скажу, надо иметь слишком твердый характер, слишком большой запасец силы воли, чтобы
не пасть духом и
не сделаться подлецом при
такой инквизиции… Тут-с, батенька мой, вот уж именно что гражданское мужество нужно!.. Н-да-с!… Но уж зато же, могу сказать, и закалился же я теперь!… Теперь они могут делать со мной все, что угодно, ни шиша им от меня
не добиться.
— Да, точно: исполин просыпается! — отозвался ей Устинов! — да только проснется-то он вовсе
не так и
не за тем, как ждут и надеются господа Фрумкины!.. Любители народа!.. Показать бы их теперь этому народу! Пускай бы послушали,
не кричит
ли он по их рецепту: «да здравствует молодая Россия и русская социально-демократическая республика!»
— Ну, стóят
ли эти глупые деньги, чтобы убиваться о них
таким образом! — говорила она ему порою, с
такою светлою, искреннею улыбкою. — Я, ей-Богу, никогда
не давала им уж
такой особенной цены. Ну, проживем как-нибудь!
Неточные совпадения
Я знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу
ли их себе представить // С «Благонамеренным» в руках! // Я шлюсь на вас, мои поэты; //
Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, //
Не все
ли, русским языком // Владея слабо и с трудом, // Его
так мило искажали, // И в их устах язык чужой //
Не обратился
ли в родной?
«Куда? Уж эти мне поэты!» // — Прощай, Онегин, мне пора. // «Я
не держу тебя; но где ты // Свои проводишь вечера?» // — У Лариных. — «Вот это чудно. // Помилуй! и тебе
не трудно // Там каждый вечер убивать?» // — Нимало. — «
Не могу понять. // Отселе вижу, что
такое: // Во-первых (слушай, прав
ли я?), // Простая, русская семья, // К гостям усердие большое, // Варенье, вечный разговор // Про дождь, про лён, про скотный двор…»
«
Так ты женат!
не знал я ране! // Давно
ли?» — «Около двух лет». — // «На ком?» — «На Лариной». — «Татьяне!» // «Ты ей знаком?» — «Я им сосед». — // «О,
так пойдем же». Князь подходит // К своей жене и ей подводит // Родню и друга своего. // Княгиня смотрит на него… // И что ей душу ни смутило, // Как сильно ни была она // Удивлена, поражена, // Но ей ничто
не изменило: // В ней сохранился тот же тон, // Был
так же тих ее поклон.
Мой бедный Ленский! за могилой // В пределах вечности глухой // Смутился
ли, певец унылый, // Измены вестью роковой, // Или над Летой усыпленный // Поэт, бесчувствием блаженный, // Уж
не смущается ничем, // И мир ему закрыт и нем?.. //
Так! равнодушное забвенье // За гробом ожидает нас. // Врагов, друзей, любовниц глас // Вдруг молкнет. Про одно именье // Наследников сердитый хор // Заводит непристойный спор.
«Как недогадлива ты, няня!» — // «Сердечный друг, уж я стара, // Стара; тупеет разум, Таня; // А то, бывало, я востра, // Бывало, слово барской воли…» — // «Ах, няня, няня! до того
ли? // Что нужды мне в твоем уме? // Ты видишь, дело о письме // К Онегину». — «Ну, дело, дело. //
Не гневайся, душа моя, // Ты знаешь, непонятна я… // Да что ж ты снова побледнела?» — // «
Так, няня, право, ничего. // Пошли же внука своего». —