Неточные совпадения
— Что ж, ваше благородие, — твоя воля! — подернул тот плечами. — Мы
люди темные, ничего не
понимаем, — научи ты нас, Христа ради! Мы те во какое спасибо скажем!
Толпа жадно слушала, хватая на лету из пятого в десятое слово, и ничего не
понимала. В ней, как в одном
человеке, жило одно только сознание, что это читают «заправскую волю».
Иль уж и в самом деле все мы прежде до такой степени были глупы, и слепы, и подлы, что на нас теперь и плюнуть не стоит порядочному
человеку, или что — я уже и не
понимаю.
Пишите ваше имя на вашей дверной доске, на вашей книге, на ваших векселях там, что ли, — это я все
понимаю; а что
люди погулять поехали, так при чем тут имя-то?
— Н-да-а! Это, конечно, дурно! — небрежно протянул сквозь зубы фон-Саксен. — Хотя, собственно говоря, в наш век более важно, чтобы церковь была построена в сердце
человека, чтоб он в сердце своем имел церковь… Это, конечно, важнее, чем он будет ходить, ничего не чувствуя и не
понимая, в видимую церковь.
— Делать? а вот что делать, — пояснил Свитка. — Вы будете строго и неуклонно исполнять то, что вам укажут. Впоследствии, с моего разрешения, вы можете избрать себе двух помощников из надежных и лично вам известных
людей, но кроме вас, они точно так же не должны ничего и никого знать, я и сам точно так же никого не знаю.
Понимаете? И вот все, что вам предоставляется. Средства на ведение дела вы будете получать от меня, а за измену делу, предваряю вас, последует неминуемая кара.
Коли ты, матушка, не дрянь, а женщина, так ты
поймешь, что для
людей нашего закала — дело прежде всего, а потом уж любовь и прочее…
Но замечательнее всего, что все те, которые имели честь быть представлены графу, в глубине души своей очень хорошо
понимали и чувствовали, относительно себя, то же самое, что чувствовал к ним и граф Маржецкий, — словно бы, действительно, все они были варвары и татары пред этим представителем европейской цивилизации и аристократизма; и в то же время каждый из них как бы стремился изобразить чем-то, что он-то, собственно, сам по себе, да и все-то мы вообще вовсе не варвары и не татары, а очень либеральные и цивилизованные
люди, но… но… сила, поставленная свыше, и т. д.
— То есть, в чем же? — медленно и с усилием произнес Маржецкий, показывая вид, будто ему очень трудно выражаться на чужом и почти незнакомом языке. Сказал он это «в чем же» все с тем же неизменным выражением снисходительности и величайшей, но холодной вежливости, которые более чуткому на этот счет
человеку могли бы показаться далее в высшей степени оскорбительными, но «наше захолустье» вообще мало
понимало и различало это.
Граф Северин-Маржецкий любовался ею, и губернаторша танцевала от этого еще лучше, еще вдохновеннее, ибо знала и чувствовала, что ею любуются, что сегодня есть
человек, который может артистически
понимать ее…
— Лидинька? Да Лидинька не
понимает и никогда не
понимала этого. И разве она виновата в том? Ведь
человек не виноват, если родился слепым или безруким. О нем только пожалеть можно. То же самое и Лидинька.
— О, я в этом и не сомневаюсь! Но это вы успеете сделать и потом, впоследствии! — говорил Свитка, притворяясь, будто не
понял настоящего смысла фразы Хвалынцева. — Ведь не может же быть, чтобы
человек в вашем положении добровольно пожелал сидеть Бог знает сколько времени в Петропавловских казематах.
Студент немного сконфузился и промолчал. Свитка вполне разгадал мысль его. Хвалынцев начал и чувствовать, и
понимать, что имеет дело с
человеком настолько умным и проницательным, что от него трудно вилять куда-нибудь в стороны.
— Вы, молодой
человек, надеюсь, очень хорошо
понимаете значение всякого поручительства, и потому, конечно, постараетесь поведением своим оправдать то участие, какое берет в вас вот почтеннейший Иосиф Игнатьевич.
Стал Малгоржан говорить ей, что хотя ее супруг, быть может, и очень почтенный по-своему
человек, но что он, во всяком случае,
человек ретроградный и «не
понимает» своей супруги, и даже не может
понимать ее — и Сусанна Ивановна вдруг стала замечать, что и в самом деле не
понимает и
понять не может, что он только спит да ест, да со старостой об овсах толкует.
— А вы еще не догадались?.. Мне так уж на
людей даже совестно глядеть… Я скрывала, я пряталась, пока было возможно, а теперь… мне нельзя было оставаться там долее —
поймите вы это.
Девушка слегка колебалась, но потом в молчании и не глядя на него, медленно и холодно протянула ему руку. Бог ее знает — а только она и сама-то хорошенько не
понимала, презирает ли, ненавидит ли, или все еще любит этого
человека. А по правде сказать, в ее чувстве к нему тлелось пока еще и то, и другое, и третье…
— Дайте ж мне кинжал! Я восточный
человек!.. азиатский
человек!..
Понимаете?!. Я… я пойду… Я с кинжалом! — харкал меж тем азартно бегающий Казаладзе.
Сусанне только этого и нужно было. Она верила в светлое будущее, верила в возможность прожить хорошо и счастливо без копейки, то есть вернее сказать, едва ли
понимала она, что значит жизнь без копейки, с вечным трудом и заботой. Доселе испытывать этого ей еще не доводилось, и потому взгляд ее на жизнь был и легок, и поверхностен. С ее расплывающейся добротой, с ее распущенною беспечностью ей нужна была только ласка
человека, которого она любила в данную минуту.
Неточные совпадения
— Я не могу, однако же,
понять только того, — сказала просто приятная дама, — как Чичиков, будучи
человек заезжий, мог решиться на такой отважный пассаж. Не может быть, чтобы тут не было участников.
— Все сделано, и сделано отлично.
Человек этот решительно
понимает один за всех. За это я его поставлю выше всех: заведу особенное, высшее управление и поставлю его президентом. Вот что он пишет…
— Фетюк просто! Я думал было прежде, что ты хоть сколько-нибудь порядочный
человек, а ты никакого не
понимаешь обращения. С тобой никак нельзя говорить, как с
человеком близким… никакого прямодушия, ни искренности! совершенный Собакевич, такой подлец!
Он не мог
понять, как подобное обстоятельство не пришло ему в самом начале рассказа, и сознался, что совершенно справедлива поговорка: «Русский
человек задним умом крепок».
Принял он Чичикова отменно ласково и радушно, ввел его совершенно в доверенность и рассказал с самоуслажденьем, скольких и скольких стоило ему трудов возвесть именье до нынешнего благосостояния; как трудно было дать
понять простому мужику, что есть высшие побуждения, которые доставляют
человеку просвещенная роскошь, искусство и художества; сколько нужно было бороться с невежеством русского мужика, чтобы одеть его в немецкие штаны и заставить почувствовать, хотя сколько-нибудь, высшее достоинство
человека; что баб, несмотря на все усилия, он до сих <пор> не мог заставить надеть корсет, тогда как в Германии, где он стоял с полком в 14-м году, дочь мельника умела играть даже на фортепиано, говорила по-французски и делала книксен.