Неточные совпадения
Поручик, юный годами и опытностью,
хотя и
знал, что у русских мужиков есть обычай встречать с хлебом и солью, однако полагал, что это делается
не более как для проформы, вроде того, как подчиненные являются иногда к начальству с ничего
не значащими и ничего
не выражающими рапортами; а теперь, в настоящих обстоятельствах, присутствие этого стола с этими стариками показалось ему даже, в некотором смысле, дерзостью: помилуйте, тут люди намереваются одной собственной особой, одним своим появлением задать этому мужичью доброго трепету, а тут вдруг, вовсе уж и без малейших признаков какого бы то ни было страха, выходят прямо перед ним, лицом к лицу, два какие-то человека, да еще со своими поднесениями!
— Эва-ся нет!.. Как нет!.. Мы доподлинно
знаем, что есть, — возражали ему с явными улыбками недоверия. — Это господа, значит, только нам-то казать
не хотят, а что есть, так это точно, что есть! Мы уж известны в том!
— Да так. Я ведь
не из крупных собственников, и, коли вы уж так
хотите знать причину, для меня и пятнадцать рублей — деньги.
— Ну, я насчет галантерейностей
не мастер! Это все рутина-с!.. Я, извините, забываю все, что в вас эта барская закваска сидит. Я
хотел только спросить, чего это вы так ухмыляетесь, на меня глядючи? Изволили вы найти в моих словах что-нибудь смешное и несообразное? Любопытно было бы
знать, что именно?
— Смелости?.. У меня-то? У Ивана-то Шишкина смелости
не хватит? Ха-ха?! Мы в прошлом году, батюшка, французу бенефис целым классом задавали, так я в него, во-первых, жвачкой пустил прямо в рожу, а потом парик сдернул… Целых полторы недели в карцере сидел, на хлебе и на воде-с, а никого из товарищей
не выдал. Вот Феликс Мартынович
знает! — сослался он на Подвиляньского, — а вы говорите смелости
не хватит!.. А вот
хотите докажу, что хватит? Мне что? Мне все равно!
— Мне это наконец надоело! — топнула она ножкой, снова скрещивая руки и становясь перед отцом, — я
хочу знать решительно: будут ли у нас бывать шпионы или
не будут?
Тут все блистало бархатом и позолотой: точеный орех и резной дуб, ковры и бронза, и серебро в шкафах за стеклом, словно бы на выставке, и призовые ковши и кубки (он был страстный любитель рысистых лошадей), дорогое и редкое оружие,
хотя сам он никогда
не употреблял его и даже
не умел им владеть, но держал затем единственно, что «пущай, мол, будет; потому зачем ему
не быть, коли это мы можем, и пущай всяк видит и
знает, что мы все можем, хоша собственно нам на все наплевать!».
Каждый в отдельности
знал, какие причины вызвали эту сходку, но никто
не понимал, о чем, в сущности, в данную минуту идет весь этот гвалт, о чем и кто, собственно, спорит, чего кто
хочет, что следует предпринять и на что решиться?
— Да мы-то
знаем, чего
хотим, а вы все это отрицаете. Чего же, по-вашему, нужно? Что же
не вздор?
— Господин Хвалынцев,
хотя я и
не знаю вас, но позвольте от души пожать вам руку! — подойдя к обоим, произнес молодой человек в черной чамарке.
— Гм…
Хотя и
не вольнослушатель, но посещаю. Я — друг науки! — с комически важной улыбкой заявил Ардальон, словно бы ему и самому то казалось смешным, что он — друг науки. —
Знаете, как это говорится: «amicus Plato, sed major amicus veritas», так ведь это, кажется? А уж я, батенька, за правду всегда и везде… Это уж мы постоим! с тем и возьмите! — говорил он, внушительно опираясь на свою дубину.
Власти на это возражают, что
хотя и точно депутаты арестованы, только никак
не по их распоряжению, что они, власти, тут ровно ни при чем и
не знают даже, как и кем произведены аресты депутатов, и что, наконец, если они и арестованы, то отнюдь
не как депутаты, а как зачинщики и что поэтому пусть господа студенты пожалуйста нимало
не тревожатся и сделают такое одолжение — удалятся во двор и продолжают свои прения.
— На том, что
знаю, что вас
хотят арестовать и, может быть,
не далее, как нынешнею ночью.
Ведь вы нас
не знаете и никогда
не узнаете, если
не захотите идти заодно с нами.
— Но вопрос в том,
захотят ли поляки нашего участия? — возразил Хвалынцев. — У нас к ним одно сочувствие и ни тени ненависти. Но я
знаю по трехлетнему университетскому опыту, поляки всегда чуждались нас; у них всегда для нас одно только сдержанное и гордое презрение; наконец, сколько раз приходится слышать нам от поляков слова злорадства и ненависти
не к правительству, но к нам, к России, к русскому народу, так нуждаются ли они в нашем сочувствии?
— Трус ли я —
не знаю, — ответил он сдержанно, — может, и да, а может, и нет. Это покажет дело. Но, решаясь на такой шаг, я
хотел только
знать ваше мнение.
— Вы
хотите правды… Ну, скажу я вам эту правду! — выговорил он, наконец, стараясь напускной усмешкой замаскировать свою невольную и темную угрюмость. — Отчего же и нет… Сказать, ведь это всего одна только минута…
не более… Да, конечно, я скажу вам, но… если бы
знали, как тяжело это… как тяжело это высказывать-то!..
Я
не хочу в последний миг страдать,
И расставаясь,
знать о расставаньи!
Нюточка, пока еще
не знала, что такое мать,
не противоречила Ардальону и даже соглашалась с ним, находя, что это, конечно, всего удобнее,
хотя в душе у нее какое-то смутное чувство и шептало в то же самое время, что такой удобный расчет с будущим существом сдается почему-то и
не совсем удобным.
Каждый Анцыфрик, каждый Малгоржан в то же самое утро, как только
узнали об аресте Луки, поспешили домой и тщательно перерыли и пересмотрели все книжки, все бумажки свои; но запретных плодов между ними, за исключением двух-трех невинных фотографических карточек, решительно
не оказалось, несмотря на все стремление этих господ подвести
хотя что-либо, собственной цензурой, под категорию запрещенного.
—
Не знаю-с… Я
хотел раздеть их, — они сказали, что сами, и прошли в кабинет.
— Нет, барин, врешь! Толкучий
не купечество, а хищные люди подожгли! Уж они давно на него зарились! Те самые, что народ православный по миру пустить
хотят да нехорошие бумаги подбрасывают! Это уж мы доподлинно
знаем! Это верно!
Приказчики разгоняли их, дубася по чем попало железными замками, звали полицейских офицеров и солдат; но те и сами
не знали, в какую им сторону идти и брать ли этих господ, от которых
хотя и припахивало водкой, но которые по большей части одеты были прилично, называли себя дворянами или чиновниками и с примерным бескорыстием усердствовали в разбитии дверей тех лавок, хозяева которых
не успевали вовремя явиться на место.
Неточные совпадения
И вот ввели в семью чужую… // Да ты
не слушаешь меня…» — // «Ах, няня, няня, я тоскую, // Мне тошно, милая моя: // Я плакать, я рыдать готова!..» — // «Дитя мое, ты нездорова; // Господь помилуй и спаси! // Чего ты
хочешь, попроси… // Дай окроплю святой водою, // Ты вся горишь…» — «Я
не больна: // Я…
знаешь, няня… влюблена». // «Дитя мое, Господь с тобою!» — // И няня девушку с мольбой // Крестила дряхлою рукой.
Я
знаю: дам
хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу ли их себе представить // С «Благонамеренным» в руках! // Я шлюсь на вас, мои поэты; //
Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, //
Не все ли, русским языком // Владея слабо и с трудом, // Его так мило искажали, // И в их устах язык чужой //
Не обратился ли в родной?
А он
не едет; он заране // Писать ко прадедам готов // О скорой встрече; а Татьяне // И дела нет (их пол таков); // А он упрям, отстать
не хочет, // Еще надеется, хлопочет; // Смелей здорового, больной // Княгине слабою рукой // Он пишет страстное посланье. // Хоть толку мало вообще // Он в письмах видел
не вотще; // Но,
знать, сердечное страданье // Уже пришло ему невмочь. // Вот вам письмо его точь-в-точь.
Ее тревожит сновиденье. //
Не зная, как его понять, // Мечтанья страшного значенье // Татьяна
хочет отыскать. // Татьяна в оглавленье кратком // Находит азбучным порядком // Слова: бор, буря, ведьма, ель, // Еж, мрак, мосток, медведь, метель // И прочая. Ее сомнений // Мартын Задека
не решит; // Но сон зловещий ей сулит // Печальных много приключений. // Дней несколько она потом // Всё беспокоилась о том.
Тогда только с соболезнованием
узнали, что у покойника была, точно, душа,
хотя он по скромности своей никогда ее
не показывал.