Неточные совпадения
Между тем корявый мужичонко кое-как попытался прокладывать себе дорогу; удавалось это ему с величайшими затруднениями — толпа расступалась туго, тысячи любопытных
глаз пытливо засматривали под кузов. Наконец добрался-таки до стоялого двора, который тут же,
на краю площади, красовался росписными ставенками.
— В противном случае, вы будете строго отвечать перед законом! — начальнически-отчетливым тоном пояснил адъютант, выразительно сверкнув
на него
глазами и безапелляционно приглашающим жестом указал ему
на толпу.
Становой глянул
на него недоумелыми
глазами — дескать, ведь уж сколько же раз было им читано! — однако выступил вперед и раскрыл книгу.
— Comment!.. et vous aussi!.. [Как! И вы тоже! (фр.).] Вы тоже хотите ехать туда? — не без страшливого участия расширила
на него
глаза генеральша.
— Мм… нет, уж надобно послать, — ответил он совершенно равнодушным тоном. — Потому — видите ли — этот полковник, вероятно, успел уже там и мужикам погрозиться войском… так, собственно, я полагаю,
на всякий случай надо послать… для того единственно, чтобы в их
глазах авторитет власти не падал.
Нельзя сказать, чтобы оно кидалось в
глаза своей красотой, — далеко нет; но в нем было нечто такое, что всегда заставило бы человека мыслящего, психолога, поэта, художника, из тысячи женских лиц остановить внимание именно
на этом.
Лицо было бледно, с легким, чуть-чуть сквозящимся румянцем;
на висках тонкие жилки голубели; но что придавало этому лицу особенную прелесть — это бархатно-густые, темные, длинные ресницы над выразительно-большими
глазами.
Хвалынцев во время службы несколько раз останавливал
глаза на обоих; но лицо девушки тянуло к себе его взоры более и чаще. Раза два их взоры скрестились и встретились — и чувствовал он, что выходит это невольно, как-то само собою.
На паперти, волнуясь до известной степени, стояла довольно значительная кучка публики, посреди которой, опершись
на суковатую палицу, возвышалась фигура Полоярова. Пальто его было распахнуто и широко раскрывало
на груди красную рубашку, шляпа надвинута
на глаза, и вся физиономия, вся поза Ардальона выражала грозную решимость гражданского мужества.
В это время совершенно случайно проходил по улице взвод Инфляндманландского пехотного полка. Но стоявшей кучке не была известна эта случайность. Кто-то крикнул «войско идет!» — и это слово как-то жутко подействовало
на многих: вскинули
глаза вдоль улицы и, действительно, увидели несколько штыков. Анцыфров внимательно стал отыскивать
глазами своего патрона и друга, но друг его, Полояров, неизвестно куда успел уже исчезнуть.
Навстречу Пшецыньскому вышел неслышною, дробною походочкою, потупив в землю
глаза, плотно-кругленький мужчина лет сорока, в длинной черной сутане. Широкое лицо его светилось безмятежно довольной улыбкой. Видно было, что человек этот живет покойно, ест вкусно, пьет умеренно, но хорошо, спит сладко и все житейские отправления свои совершает в надлежащем порядке. «Всегда доволен сам собой, своим обедом и… женой», — сказали бы мы, если б католические ксендзы не были обречены
на безбрачие.
Пан ксендз, с приемами истого знатока и любителя, серьезно освидетельствовал поданную бутылку; неторопливо и аккуратно откупорил ее, обтер и обчистил салфеткой горлышко, с улыбкой истинного наслаждения, тихо прижмурив
глаза, глубоко потянул в себя носом ее ароматный букет, затем стал тихо лить вино, любуясь
на его чистую, золотистую струю, и, словно бы прислушиваясь к музыкальному шелесту и бульканью льющейся влаги, отхлебнул от края и подал стопку своему гостю.
Студент молча поклонился и, снова ощутив некоторую неловкость, рассеянно перевел
глаза на обстановку комнаты.
(Старик указал
на комнату и обвел ее по стенам
глазами.)
— Как это, то есть, не рационально, — уставился
на него недоумелыми
глазами Петр Петрович.
Стрешнева слушала, слушала и наконец не выдержала. Довольно явная ироническая усмешка заиграла
на ее хорошеньких губках, а
глаза глядели
на вещателя с беспощадным пониманием всей его внутренней сути.
Вышли
на улицу почти все разом. Подвиляньский с доктором кликнули извозчика и укатили. Полояров закутался, поднял воротник пальто, упрятал в него нос и бороду и низко надвинул
на глаза свою шляпу. Очевидно, после сегодняшних арестов он даже и ночью боялся быть узнанным. Стриженая дама повисла
на его руке.
Ксендз внимательно поднял
глаза на своего собеседника.
Ксендз опять опустил
глаза в землю и
на несколько времени задумался.
Подвиляньский потребовал из буфета бутылку шампанского и предложил Полоярову с Анцыфровым распить ее по-приятельски. В это время подвернулся
на глаза ему гимназист Шишкин.
— Ну, нет, не делайте глупостей! — стал было солидно урезонивать Подвиляньский, и эта солидность оказалась у него очень искусно сделанною, так что даже
на посторонние
глаза ее смело можно бы было принять за солидность настоящую и вполне искреннюю.
По зале понеслось волнение, шепот, недоумение; удивление, слушатели оглядывались друг
на друга и вокруг себя, иные опасались за смелого чтеца, иные искали
глазами, не слушает ли где-нибудь полиция…
Лубянский побледнел и стоял, словно бы
на него столбняк нашел. Взволнованный и перетревоженный, в страхе за чтеца, он искал
глазами Пшецыньского, но того не было в зале. Полковник ограничился только присылкою премии, а сам не почтил вечера своим присутствием.
Большинство вопило «браво!» и требовало «bis!». Только немногие сохраняли необходимую сдержанность и приличие, и в числе этих немногих между прочим были доктор Адам Яроц и сам Подвиляньский, незаметно проскользнувший в залу. Теперь он старался держаться
на глазах у всех и с видом серьезного равнодушия оглядывал неиствовавшую часть публики.
Потухшие
глаза майора вдруг сверкнули нестарческим огнем. Если бы полицейский офицер только дотронулся до него… было бы не хорошо. Петр Петрович
на мгновение замедлился перед ним, словно бы соображая,
на что ему решиться. Улыбающееся личико дочери вдруг мелькнуло в его воображении — и этот спасительный образ, к счастию, удержал его от многого…
— То есть, позвольте-с! как же это с большинством? — сказал Устинов, в упор и строго глядя в
глаза ему; — до сих пор большинство за розги и исключение? И вы тоже
на стороне большинства?
Устинов поглядел
на него честными, изумленными
глазами.
Устинов, прежде чем ответить, посмотрел
на него холодно-презрительными и строгими
глазами.
Восемнадцатилетний юноша переживал то время, когда школьнический гимназический мундир становится уже тесен, мал и узок
на человеке, когда самолюбие тянет человека
на каждом шагу заявить себя взрослым, когда он, так сказать, борьбою добывает себе эту привилегию
на взрослость в
глазах тех, которые продолжают еще считать его мальчишкой и школьником.
В кабинете Констанции Александровны дверь была весьма предусмотрительно заперта
на задвижку. Тяжелая портьера вплотную закрывала ее собою. Шторы
на окнах тоже были опущены, так что ничей нескромный
глаз не мог бы подглядеть и ничье постороннее ухо не могло бы подслушать того, что делалось в данную минуту в комфортабельном кабинете славнобубенской губернаторши.
Устинов глянул
на старика и заметил, что он видимо изменился за последнее время: сивая щетинка
на бороде уже несколько дней не брита, чего прежде никогда не случалось, лицо слегка осунулось и похирело, в
глазах порою
на мгновение мелькало легкою тенью нечто похожее
на глухую затаенную кручину. При взгляде
на Петра Петровича Устинову стало еще грустнее.
— Шпионов?.. Каких это шпионов? — поднял
на нее
глаза Лубянский.
И старик торопливым шагом побрел от ворот, где провожал его
глазами удивленный дворник. Устинов пошел следом и стал замечать, что Лубянский усиленно старается придать себе бодрость. Но вот завернули они за угол, и здесь уже Петр Петрович не выдержал: оперши
на руку голову, он прислонился локтями к забору и как-то странно закашлялся; но это был не кашель, а глухие старческие рыдания, которые, сжимая горло, с трудом вырывались из груди.
Учитель тихо отошел
на несколько шагов в сторону, чтобы не мешать своим присутствием этому порыву глубокого горя, и в то же время не спускал внимательных
глаз со старика, будучи готов при первой надобности подать ему какую-либо помощь. Прошло несколько минут, пока нарыдался Лубянский. Тихо отклонясь от забора, он, шатаючись, сделал два шага и присел
на тумбу, подперев свой лоб рукою.
Майор присел
на стул перед кроватью, около столика, безотчетно поправил отвернувшийся край простыни, подпер руками голову и без думы, без мысли, с одною только болью в сердце, стал глядеть все
на те же былые подушки да
на тот же портрет, смотревший
на него со стены добрыми, безмятежными
глазами. Так застали его первые лучи солнца. Он спал теперь сном глухим и тяжелым.
Ардальон потянулся, почавкал губами, зевнул и, открыв
глаза, приподнялся
на локтях со своих стульев.
Девушка изумленно и радостно вскинула
на него
глаза свои.
Но старик не обрадовался. Великодушие Ардальона не произвело
на него ни малейшего эффекта. Он стоял в глубокогрустном и сосредоточенном раздумье, и только
глаза его были устремлены
на головку дочери, с какою-то болезненно-тоскливою нежностью.
Вскоре
на той же площадке появился какой-то молодой человек, довольно привлекательной наружности, лет двадцати пяти, в костюме совершенно безвыразительном, обыденно-сероватом, но вполне приличном, который, ничем особенным не кидаясь в
глаза, точно так же ничем не отличался от тысячи городских костюмов, встречаемых
на каждом шагу.
Свитка быстро вскинул
на него
глаза и, не сводя с его лица своего внимательно наблюдающего взора, спросил...
С каким живым наслаждением показывала жениху все эти покупки и приготовления, сама любуясь и
на них, и
на него своими влюбленными
глазами!
— Ну, уж что сказано раз… так уж нечего говорить, — пробурчал наконец Ардальон сквозь зубы, в каком-то раздумье. — Да, пожалуйста, слезы-то в сторону! — прибавил он, заметив, что невеста вытерла платком свои
глаза; — терпеть не могу, когда женщины плачут: у них тогда такое глупое лицо — не то
на моченую репу, не то
на каучуковую куклу похоже… Чего куксишь-то? Полно!.. Садись-ка лучше ко мне
на колени — это я, по крайности, люблю хоть; а слезы — к черту!
И он еще крепче защемил между зубами свой чубучок, потому что и у самого-то уже навертывались
на глаза жгучие слезы обиды, боли и досады. Но Нюта, не подымая головы, только медленно и отрицательно покачала ею, и в этом движении было так много чего-то кручинного, безнадежного, беспомощного…
Так она с тех пор и лежала черняком в его столе, изредка попадаясь случайно
на глаза, при переборке бумаг, но уже не возбуждая собою никаких особых соображений.
И чтение продолжалось. И по мере того, как продолжалось оно, оказывалось и достодолжное воздействие его
на либерала и патриота славнобубенского. Брови его супились, лицо хмурилось, губы подергивало нервическою гримаскою. Он то бледнел, то наливался пунцовым пионом и дышал тяжело, с каким-то сопеньем;
на лбу проступали капли крупного поту, а в
глазах выражение злобы и негодования сменялось порою выражением ужаса и боязни.
— Не желаю, — тихо и как бы стыдливо сказал, наконец, Верхохлебов, упорно глядя
на ковер сильно потупленными
глазами. В эту минуту у него просто дух захватило, «а ну, как хватит, каналья, сейчас такую цифрищу, от которой семь кругов огненных в
глазах заколесятся?!»
«Как Исав… как Исав, за чечевичную похлебку!» — думал он; «да и тот-то поступил умнее, потому продал какое-то там фиктивное первенство, а я капитал… капитал!.. двадцать пять тысяч серебром продал за двести пятьдесят рублишек!» И
на глаза его чуть слезы не проступали от боли всей злобы его.
Анцыфров, как брошенный
на берегу щенок, который, приподняв переднюю лапку, визгливо тявкает и смотрит, виляя хвостиком,
на удаляющегося хозяина, провожал теперь
глазами все далее и далее отходящий пароход и недоумело шептал себе...
И с этим словом, благословив народ, он пошел из храма. Все разом бросились к владыке. Каждый хотел получить от него еще одно благословение и в последний раз облобызать пастырскую руку.
На многих
глазах виднелись слезы.
Владыка уезжал почти нищим. Весь небольшой капитал, скопленный им из своего жалованья, около пяти тысяч, он пожертвовал
на богадельню, больницы и народные школы своей бывшей епархии. Весть об этом пожертвовании как-то успела разнестись между предстоящими еще во время литургии, — и это бескорыстие еще более возвысило владыку в
глазах покидаемой паствы.