Неточные совпадения
Сама Констанция Александровна предназначала для себя
главные две роли: одну в тургеневской «Провинциалке», где прелестный Анатоль должен
был изображать графа; другую — роль Татьяны в оперетке «Москаль Чарывник», ибо тут madame Гржиб могла показать всю силу и гибкость своего очаровательного голоса.
Это мы только, что называется, черту кочергу ставим, мимоходом отдаем дань Ваалу нашего времени, а главная-то
суть у нас всегда
была, и
есть, и
будет неизменно все одна и та же: это — жратва! да, жратва, милостивые государыни!
А тех, у которых
есть родня, знакомства, семейства и,
главное, которые менее энергичны в деле, — тех позабираем и отправим до казематов.
Что касается до «Провинциалки» и «Москаля», то насчет этих пьес не могло уже
быть ни малейших возражений и разговоров, ибо сама прелестнейшая madame Гржиб взяла на себя
главную роль как в той, так и в другой, и закрепила постановку их своим беспрекословным «я так хочу».
Ответ вы можете дать следующим образом: завтра, или послезавтра, ровно в четыре часа пополудни, в городском саду, на повороте из
главной аллеи в поперечную среднюю, против второй скамейки, начертите тростью на песке дорожки крест, так чтоб его можно
было удобно заметить.
Думая, что крест его либо не
был замечен, хотя он очень хорошо видел две резкие черты, — либо никто из них не пришел вчера, вероятно, ожидая на сегодня крайнего назначенного срока, — он, едва лишь пробило четыре часа, начертил новый крест на том же самом месте, со всеми вчерашними предосторожностями, и отправился гулять по
главной аллее.
— Э алянстан? — вопрошала она. — Вузаве ля боку дэ театр, дэ консерт, э сюрту юн гранд сосьетэ! Он парль ке се тутафе юн бург эуропеэнь! [И немедленно? У вас много театров, концертов и,
главное, у вас
есть высшее общество! Говорят, что это совсем европейский город! (смесь фр. с нем.).]
Граф Маржецкий в течение целого вечера служил предметом внимания, разговоров и замечаний, из которых почти все
были в его пользу. Русское общество, видимо, желало показать ему радушие и привет, и притом так, чтобы он, высланец на чужбину, почувствовал это. Но
главное, всем очень хотелось постоянно заявлять, что они не варвары, а очень цивилизованные люди.
— Что ж, может
быть, с своей точки зрения и Лидинька права, — пожала плечами Стрешнева, — как права и мать Агафоклея. Я, Константин Семенович, понимаю это дело так, — продолжала она. — Прожить свою жизнь так, чтобы ни своя собственная совесть, ни людская ненависть ни в чем не могли упрекнуть тебя, а
главное — собственная совесть. Для этого нужно немножко сердца, то
есть человеческого сердца, немножко рассудка да искренности. Ну, вот и только.
— Нет, нет! Поезжайте… поезжайте… Надо ехать! — быстро и решительно проговорила Татьяна Николаевна, как-то нервно и озабоченно принимаясь ощипывать лепестки своей розы, словно бы в этом занятии
была теперь вся ее
главная, сосредоточенная и серьезная забота.
— Хотите сигару или папиросу? Только предупреждаю, сигаренка так себе, весьма посредственного достоинства, — говорил Свитка, подвигая студенту и то и другое. —
Главное у меня — чтобы вы успокоились. Это прежде всего. Сидите, лежите, курите,
пейте, а когда
будете совсем спокойны —
будем толковать.
Хвалынцев очень внимательно поглядел на Свитку. По его словам и,
главное, по тону никак нельзя
было сказать утвердительно, говорится ли это серьезно или так только, одной шутки ради.
Все общество, в разных углах комнат, разбивалось на кружки, и в каждом кружке шли очень оживленные разговоры; толковали о разных современных вопросах, о политике, об интересах и новостях дня, передавали разные известия, сплетни и анекдоты из правительственного, военного и административного мира, обсуждали разные проекты образования, разбирали вопросы истории, права и даже метафизики, и все эти разнородные темы обобщались одним
главным мотивом, который в тех или других вариациях проходил во всех кружках и сквозь все темы, и этим
главным мотивом
были Польша и революция — революция польская, русская, общеевропейская и, наконец, даже общечеловеческая.
— То
есть главная-то гроза миновала. Я говорю насчет арестов, казематов, допросов и прочих удовольствий, — пояснил Свитка; — но тут еще остаются кое-какие маленькие загвоздки, которые, впрочем, легко
будут устранены, если только вы сами того захотите.
— То
есть снарядим-то мы его здесь, но не в гвардию, а пошлем в какой-нибудь из варшавских полков. Там он
будет теперь полезнее. А Чарыковский все это обделает в
Главном Штабе и быстро и хорошо!
Надо
было не допустить этой встречи по крайней мере хоть до тех пор, когда все уже
будет кончено, когда рекомендательное письмо от очень значительного лица из
Главного Штаба к полковому командиру и начальнику дивизии
будет добыто чрез Чарыковского, когда деньги и подорожная
будут лежать в кармане, так что только бы завтра сесть и ехать, тогда пусть себе на прощанье повидается.
Был ли таков Хвалынцев на самом деле — это уж другой вопрос; но ей стало иногда казаться теперь, будто он таков, и в таком ее взгляде на него — надо сознаться — чуть ли не
главную роль играло эгоистическое чувство любви к отвернувшемуся от нее человеку и женское самолюбие, по струнам которого он больно ударил тем, что предпочел ей другую, «до такой степени», до полного самопожертвования.
Полояров распоряжался кассой и вообще
был главным администратором коммуны. Раз в месяц он обязан
был в общем собрании представлять членам-общежителям отчет во всех приходах и по всем расходам, употребленным на общие нужды. Потому у Ардальона чаще и больше, чем у других, водились деньги. В крайнем же случае он всегда обращался либо к Сусанне, либо к князю Сапово-Неплохово с просьбой дать в долг на имя коммуны, и конечно, никогда почти не получал отказа: делал долг ведь не Ардальон, а коммуна!
Но в действительности, для некоторых негласных вожаков и подстрекателей молодежи это
было важно главнейшим образом потому, что хотя
главный орган науки и
был закрыт, но ход агитации, под прикрытием якобы науки, мог продолжать свое дело, и ею кроме студентов мог теперь удобно и просто, без всяких стеснительных формальностей, пользоваться каждый желающий.
Он не мог не
быть с ним знакомым, во-первых, потому, что с кем же и не знаком в Петербурге, а во-вторых, и это
главное, Бейгуш, как добрый патриот,
был связан с ним единством идеи, общностью дела.
Этот немногоглаголивый, медвежеватый, узколобый Лука, который постоянно уклонялся от сожительства в коммуне,
быть может, для того, чтобы успешнее заниматься каким-то своим особым таинственным «предприятием», этот Лука, на которого все склонны
были смотреть почти как на последнюю спицу в колеснице — он-то, неведомо для сочленов, и
был настоящею, живою душою всего дела,
главным направителем, руководителем и деятелем всей работы, всех предприятий, клонившихся к возрождению человечества.
«То
есть вот как: если заберут меня завтра или послезавтра, то отчеты,
главное дело, сейчас же фю-фю!..
— Как «так!» — Этого же
быть не может!.. И я уверен, что, сознавшись в
главном, вы не захотите скрыть и причин. Ведь
были же причины?!
Неточные совпадения
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались только два, из которых одно, как уже видел читатель,
было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более и более
главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно
было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно
было притронуться: они обращались в пыль.
Запустить так имение, которое могло бы приносить по малой мере пятьдесят тысяч годового доходу!» И, не
будучи в силах удержать справедливого негодования, повторял он: «Решительно скотина!» Не раз посреди таких прогулок приходило ему на мысль сделаться когда-нибудь самому, — то
есть, разумеется, не теперь, но после, когда обделается
главное дело и
будут средства в руках, — сделаться самому мирным владельцем подобного поместья.
Хотя, конечно, они лица не так заметные, и то, что называют второстепенные или даже третьестепенные, хотя
главные ходы и пружины поэмы не на них утверждены и разве кое-где касаются и легко зацепляют их, — но автор любит чрезвычайно
быть обстоятельным во всем и с этой стороны, несмотря на то что сам человек русский, хочет
быть аккуратен, как немец.
— Да как вам сказать, Афанасий Васильевич? Я не знаю, лучше ли мои обстоятельства. Мне досталось всего пя<тьдесят> душ крестьян и тридцать тысяч денег, которыми я должен
был расплатиться с частью моих долгов, — и у меня вновь ровно ничего. А
главное дело, что дело по этому завещанью самое нечистое. Тут, Афанасий Васильевич, завелись такие мошенничества! Я вам сейчас расскажу, и вы подивитесь, что такое делается. Этот Чичиков…
Они говорили, что все это вздор, что похищенье губернаторской дочки более дело гусарское, нежели гражданское, что Чичиков не сделает этого, что бабы врут, что баба что мешок: что положат, то несет, что
главный предмет, на который нужно обратить внимание,
есть мертвые души, которые, впрочем, черт его знает, что значат, но в них заключено, однако ж, весьма скверное, нехорошее.