Неточные совпадения
Кроме яствий и карт, Хвалынцева немало удивило еще присутствие
в этой комнате таких воинственных предметов,
как, например, заряженный револьвер, лежавший на ломберном столе, у того
места, на которое сел теперь полковник Пшецыньский; черкесский кинжал на окошке;
в углу две охотничьи двухстволки, рядом с двумя саблями, из коих одна, очевидно, принадлежала полковнику, а другая — стародавняя, заржавленная — составляла древнюю принадлежность помещичьего дома.
Другую партию составляли,
в некотором роде, плебеи: два-три молодых средней руки помещика, кое-кто из учителей гимназии, кое-кто из офицеров да чиновников, и эта партия оваций не готовила, но чутко выжидала, когда первая партия начнет их, чтобы заявить свой противовес,
как вдруг генерал с его адъютантом неожиданно был вызван телеграммой
в Петербург, и по Славнобубенску пошли слухи, что на
место его едет кто-то новый, дабы всетщательнейше расследовать дело крестьянских волнений и вообще общественного настроения целого края.
— Да помилуйте, барон, — горячо начал Непомук,
как бы слегка оправдываясь
в чем-то, — третьего дня мы получили от тамошнего исправника донесение, что, по дошедшим до него слухам, крестьяне этих деревень толкуют между собой и о подложной воле, — ну, полковник тотчас же и поехал туда… дали знать предводителю… исправник тоже отправился на
место… а теперь вдруг — опять бунт, опять восстание!..
Не станем изображать читателю,
как гости истребляли закуски,
как приналегли они на желудочные, тминные, листовки и померанцевки,
как задвигались и загремели стулья, с
какими плотоядными улыбками расселись все на подобающее каждому
место,
как величественно священнодействовал у особого стола клубный метрдотель Кирилла, направляя во все концы столов ряды лакеев с многоразличными яствами, за коими
в порядке следовали многоразличные пития, — скажем только одно, что барон сидел на самом почетном
месте, между Непомуком и князем Кейкулатовым, и что сам Кирилла никому не пожелал уступить честь прислуживать этим трем лицам: редкий и высший знак почтения со стороны амбициозного Кириллы.
Полояров снова было запел
как ни
в чем не бывало, но Татьяна Николаевна тотчас же поднялась с
места, мигнула Устинову и громко стала прощаться со своей подругой. Вслед за ней поднялись и Устинов с Хвалынцевым. Подвиляньский, обладавший большим тактом, чем его приятель Полояров, перестал аккомпанировать и тоже взялся за шляпу.
— По крайней мере, если б я был на его
месте, я бы оскорбился за мое самолюбие: господин Устинов
как будто предполагает
в господине Шишкине совсем глупенького неразумного ребенка, мальчишку, дурачка, которого так вот вдруг можно взять да и подуськать на что-либо;
как будто господин Шишкин недостаточно взрослый и самостоятельный юноша, чтобы действовать по собственной инициативе?
— А что, и
в самом деле, — схватился с
места студент, —
как вдруг этот Подвиляньский возьмет да и не придет на дуэль-то? Вот будет штука-то!
Шишкина так и подмывало схватиться с
места и сказать ему: «Ан, нет, мол, есть же! есть!» и показать
в подтверждение полученное им письмо и деньги и для окончательной убедительности признаться, что сам он член тайного общества и что, стало быть, русские не совсем уж круглые дураки и презренные рабы,
какими изволит изображать их господин Свитка. Однако же попридержал на время свою прыть «под страхом неминуемой ответственности».
Теперь по Волге то и дело «бегают» пароходы, и потому бурлак спокойно себе тянет бечеву Жегулями и спокойно плывет мимо их расшива и беляна, а еще не далее
как лет двадцать назад Жегули, это классическое
место волжских разбоев, были далеко не безопасны. Вдруг, бывало, над гладью реки раздастся зычно молодецкое сарын на кичку! — и судохозяин вместе с батраками,
в ужасе, ничком падает на палубу и лежит неподвижно, пока
в его суденышке шарят, хозяйничают да шалят вольные ребята.
У кабака стояла небольшая крашеная тележка
в одну лошадку,
в каких обыкновенно ездят малой руки управляющие, сельские попы да приказчики хлебных торговцев, скупающие товар на
месте.
— На здоровье! Наших ведь оттого не убудет! Итак, пане Лесницкий, будут мне
какие инструкции? — впадая
в несколько официальный тон и с полупоклоном подымаясь с
места, спросил Свитка.
Ему показалось, что на него весьма многие стали вдруг косо глядеть, что некоторые
как будто уклонились от встречи с его взглядом, от его поклона, что самые речи
как будто становились сдержаннее при первом его появлении
в том или другом
месте толпы.
— И я вас арестовал! — поклонился Свитка. — Арестовал пока у себя, а к вечеру,
как уже сказано, переправлю
в более надежное
место. Надо убрать вас подальше от Цепного моста.
— Это все, что могли вы сделать лучшего! — поклонился Свитка, — и поверьте, каяться не станете.
Как стемнеет, я перевезу вас
в более надежное
место. Там вы будете вполне безопасны.
— Да уж так. Доверьтесь мне во всем, пожалуйста! Я вам худого не желаю. Надобно, чтобы никому не было известно
место вашего пребывания… Ведь почем знать, и
в Малой Морской ничем не обеспечены от внезапного обыска; а если ваша записка как-нибудь не уничтожится — лишний документ будет… Надо
как можно более избегать вообще документов. К чему подвергать лишним затруднениям если не себя, то других? Я лучше сам сейчас же съезжу туда и успокою насчет полной вашей безопасности.
Он говорил, что сейчас только оттуда, что молодой Стрешневой не видал, так
как ее не было дома, а видел только старую тетку, которую вполне успокоил насчет Хвалынцева, сказав, что он теперь вне всякой опасности,
в благонадежном
месте, но что некоторые, весьма важные обстоятельства требуют недальнего отъезда его из Петербурга на непродолжительное время, и потому-де Хвалынцев просит нимало не беспокоиться его отсутствием.
Затем — вносить и словом и делом свою пропаганду
в массы общества; не служить ни
в какой службе, исключая
как во фронте, для подготовки войска, или брать только такие
места, где можно иметь непосредственное влияние на мужиков — вот что нужно делать!
Вся кровь прихлынула ей к сердцу, и застучало оно порывисто и шибко.
Как стояла, так и осталась она на
месте, словно бы онемела вся. После стольких дней тщетного ожидания ей смутно представлялось, что это действительность. Но она боялась поверить
в то, что это все наяву, что это точно его голос.
— А я бы на твоем
месте и непременно женился бы! И чем скорее, тем лучше! — резонерским тоном заговорил пан грабя. — Если действительно,
как ты говоришь, из нее веревки вить можно, да еще если к тому же эта добродетель ни
в чем отказывать не умеет, а для тебя готова всем пожертвовать — я бы вот сию же минуту «к алтарю». К алтарю, сударыня, без всяких разговоров! И пусть себе Исайя ликует по-москéвську! Я тоже стану ликовать с ним вместе!
Каждый
в отдельности, невольно поддаваясь
в душе чувству страха за возможность неблагоприятного ареста, хотел бы как-нибудь увильнуть от него и потому стремился исчезнуть куда ни на есть из коммуны, укрыться где-нибудь на стороне,
в месте укромном, глухом и безопасном, и каждый
в то же самое время ясно провидел
в другом подобное же эгоистическое стремление; но Малгоржану, например, не хотелось, чтобы Анцыфров избежал ареста, тогда
как сам он, оставаясь
в коммуне, подвергнется ему; равно и Анцыфрову не хотелось, чтобы и Малгоржан укрылся, если ему, Анцыфрову, предлежит сия печальная участь.
—
Как!.. Чтобы вдруг Фрумкин… Да никогда!.. Ни
в жисть! — азартно схватывается с
места Полояров и начинает шагать по комнате.
Даже
в таких отдаленных от
места катастрофы улицах,
как Офицерская, заметно было сильное, необычное движение, а
в Мещанской становилось уже тесно от столпления двух потоков народа, из которых один стремился на пожар, а другой убегал с пожара.
Приказчики разгоняли их, дубася по чем попало железными замками, звали полицейских офицеров и солдат; но те и сами не знали,
в какую им сторону идти и брать ли этих господ, от которых хотя и припахивало водкой, но которые по большей части одеты были прилично, называли себя дворянами или чиновниками и с примерным бескорыстием усердствовали
в разбитии дверей тех лавок, хозяева которых не успевали вовремя явиться на
место.
Новые массы, новые живые реки людей отовсюду стремились навстречу государю. Весть о том, что он сам здесь же, на пожаре, вместе со всем народом,
как электрическая искра, пробегала
в массах, и крики «ура» оглашали воздух за версту и более расстояния от того
места, где находился царь. Там его не видели, но чувствовали его присутствие.
Неточные совпадения
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они
места переменяли; // И чай несут. Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем //
В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати я замечу
в скобках, // Что речь веду
в моих строфах // Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, //
Как ты, божественный Омир, // Ты, тридцати веков кумир!
«Не влюблена ль она?» — «
В кого же? // Буянов сватался: отказ. // Ивану Петушкову — тоже. // Гусар Пыхтин гостил у нас; // Уж
как он Танею прельщался, //
Как мелким бесом рассыпался! // Я думала: пойдет авось; // Куда! и снова дело врозь». — // «Что ж, матушка? за чем же стало? //
В Москву, на ярманку невест! // Там, слышно, много праздных
мест» — // «Ох, мой отец! доходу мало». — // «Довольно для одной зимы, // Не то уж дам хоть я взаймы».
Они дорогой самой краткой // Домой летят во весь опор. // Теперь послушаем украдкой // Героев наших разговор: // — Ну что ж, Онегин? ты зеваешь. — // «Привычка, Ленский». — Но скучаешь // Ты как-то больше. — «Нет, равно. // Однако
в поле уж темно; // Скорей! пошел, пошел, Андрюшка! //
Какие глупые
места! // А кстати: Ларина проста, // Но очень милая старушка; // Боюсь: брусничная вода // Мне не наделала б вреда.
— Вот он вас проведет
в присутствие! — сказал Иван Антонович, кивнув головою, и один из священнодействующих, тут же находившихся, приносивший с таким усердием жертвы Фемиде, что оба рукава лопнули на локтях и давно лезла оттуда подкладка, за что и получил
в свое время коллежского регистратора, прислужился нашим приятелям,
как некогда Виргилий прислужился Данту, [Древнеримский поэт Вергилий (70–19 гг. до н. э.)
в поэме Данте Алигьери (1265–1321) «Божественная комедия» через Ад и Чистилище провожает автора до Рая.] и провел их
в комнату присутствия, где стояли одни только широкие кресла и
в них перед столом, за зерцалом [Зерцало — трехгранная пирамида с указами Петра I, стоявшая на столе во всех присутственных
местах.] и двумя толстыми книгами, сидел один,
как солнце, председатель.
Да и
в словесных науках они,
как видно, не далеко уходили…» — Тут на минуту Кошкарев остановился и сказал: —
В этом
месте, плут… он немножко кольнул вас.