«А, говорит, помню. Что ж, это можно. И судить его не надо, потому что за глупость не судят. Вывести за ворота, дать по шее раза, чтоб напредки не в свое место не совался,
только и всего. А между прочим, справки-то, кажись, давно у меня получены. Через неделю непременно отпущу его…»
Неточные совпадения
Все было тихо,
только вдали от дороги, по направлению к хребту, шумели листья
и слышался треск сучьев. Очевидно, там пробирались люди. Передний, видимо, торопился.
— Как сказать тебе?.. Конечно, всякие тоже люди есть,
и у всякого, братец, свое горе. Это верно. Ну,
только все же плохо, братец, в нашей стороне люди бога-то помнят. Сам тоже понимаешь: так ли бы жить-то надо, если по божьему закону?.. Всяк о себе думает, была бы мамона сыта. Ну, что еще: который грабитель в кандалах закован идет,
и тот не настоящий грабитель… Правду ли я говорю?
— Прельстил он меня тогда, истинно тебе говорю: за сердце взял. Удивительное дело! После-то я его хорошо узнал: чистый дьявол, прости, господи, сомуститель
и враг. А как мог из себя святого представить! Ведь
и теперь, как вспомню его молитву,
все не верится: другой человек тогда был, да
и только.
А я, признаться, в ту пору не совсем его слова понимал, а
только слышу, что слова хорошие. Притом
и сам уже я ранее думал: какая есть моя жизнь?
Все люди как люди, а я точно
и не живу на свете:
все равно как трава в поле или бы лесина таежная. Ни себе, ни другим.
Вскорости Безрукому облегчение вышло. Перевели его из секретной в общую, с другими прочими вместе.
Только и он, как я же,
все больше один. Бывало, начнут арестанты приставать, шутки шутить, он хоть бы те слово в ответ. Поведет
только глазами, так тут самый отчаянный опешит. Нехорошо смотрел…
Взял заседатель перо, написал что-то на бумаге
и стал вычитывать. Слушаю я за окном, дивлюсь
только. По бумаге-то выходит, что самый этот старик Иван Алексеев не есть Иван Алексеев; что его соседи, а также
и писарь не признают за таковое лицо, а сам он именует себя Иваном Ивановым
и пачпорт кажет. Вот ведь удивительное дело! Сколько народу было,
все руки прикладывали,
и ни один его не признал. Правда,
и народ тоже подобрали на тот случай!
Все эти понятые у Ивана Захарова чуть не кабальные, в долгу.
Ну, тогда могла бы явиться
и вера: «Этот, мол, скрутит!»
Только… черт возьми! тогда не было бы сочувствия, потому что
все дело объяснялось бы столкновением «начальственных» интересов…
— Не убегет. Да ён, ваше благородие — надо правду говорить — смирной… Кою пору
все только лежит да в потолок смотрит. Дрыхнет ли, так ли отлеживается, шут его знает… Раз
только и вставал-то: поесть бы, сказывает, охота. Покормил я его маленько, попросил он еще табачку на цигарку да опять
и залег.
Я посмотрел на крестьян.
Все они как-то подались головами вперед,
только Евсеич стоял, низко нагнув голову, по своему обычаю,
и слушал внимательно, не проронив ни одного слова.
— Солдату из охраны руку прострелили,
только и всего, — сказал кондуктор. Он все улыбался, его бритое солдатское лицо как будто таяло на огне свечи. — Я одного видел, — поезд остановился, я спрыгнул на путь, а он идет, в шляпе. Что такое? А он кричит: «Гаси фонарь, застрелю», и — бац в фонарь! Ну, тут я упал…
Неточные совпадения
А тот… но после
всё расскажем, // Не правда ль?
Всей ее родне // Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь
и радость, // Не
только грусть… душа моя, // Уж никуда не годна я… // Под старость жизнь такая гадость…» //
И тут, совсем утомлена, // В слезах раскашлялась она.
Увы, на разные забавы // Я много жизни погубил! // Но если б не страдали нравы, // Я балы б до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, //
И тесноту,
и блеск,
и радость, //
И дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки;
только вряд // Найдете вы в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я
всё их помню,
и во сне // Они тревожат сердце мне.
В тот год осенняя погода // Стояла долго на дворе, // Зимы ждала, ждала природа. // Снег выпал
только в январе // На третье в ночь. Проснувшись рано, // В окно увидела Татьяна // Поутру побелевший двор, // Куртины, кровли
и забор, // На стеклах легкие узоры, // Деревья в зимнем серебре, // Сорок веселых на дворе //
И мягко устланные горы // Зимы блистательным ковром. //
Всё ярко,
всё бело кругом.
Полицеймейстер, точно, был чудотворец: как
только услышал он, в чем дело, в ту ж минуту кликнул квартального, бойкого малого в лакированных ботфортах,
и, кажется,
всего два слова шепнул ему на ухо да прибавил
только: «Понимаешь!» — а уж там, в другой комнате, в продолжение того времени, как гости резалися в вист, появилась на столе белуга, осетры, семга, икра паюсная, икра свежепросольная, селедки, севрюжки, сыры, копченые языки
и балыки, — это
все было со стороны рыбного ряда.
— Вот он вас проведет в присутствие! — сказал Иван Антонович, кивнув головою,
и один из священнодействующих, тут же находившихся, приносивший с таким усердием жертвы Фемиде, что оба рукава лопнули на локтях
и давно лезла оттуда подкладка, за что
и получил в свое время коллежского регистратора, прислужился нашим приятелям, как некогда Виргилий прислужился Данту, [Древнеримский поэт Вергилий (70–19 гг. до н. э.) в поэме Данте Алигьери (1265–1321) «Божественная комедия» через Ад
и Чистилище провожает автора до Рая.]
и провел их в комнату присутствия, где стояли одни
только широкие кресла
и в них перед столом, за зерцалом [Зерцало — трехгранная пирамида с указами Петра I, стоявшая на столе во
всех присутственных местах.]
и двумя толстыми книгами, сидел один, как солнце, председатель.