Профессор Изборский был очень худощав, с тонким, выразительным лицом и прекрасными, большими серыми глазами. Они постоянно лучились каким-то особенным, подвижным, перебегающим блеском. И
в них рядом с мыслью светилась привлекательная, почти детская наивность.
Неточные совпадения
Он подошел к окну и открыл
его.
В комнату хлынул странный шум. Что-то скрежетало и визжало, как будто под самыми нашими окнами… Потом послышался
ряд толчков, шипение пара, который светился и пламенел
в темноте.
На полу беседки под навесом лежало что-то прикрытое рогожей. И еще что-то, тоже прикрытое, лежало на листе синей сахарной бумаги, на скамейке, на которой
в летние дни садилась публика, ожидавшая поезда. Однажды я видел здесь Урмановых.
Они сидели
рядом. Оба были веселы и красивы.
Он, сняв шляпу, проводил рукой по своим непокорным волосам, она что-то оживленно говорила
ему.
Когда я вошел
в музей профессора, Изборского окружала кучка студентов. Изборский был высок, и
его глаза то и дело сверкали над головами молодежи.
Рядом с
ним стоял Крестовоздвиженский, и
они о чем-то спорили. Студент нападал. Профессор защищался. Студенты, по крайней мере те, кто вмешивался изредка
в спор, были на стороне Крестовоздвиженского. Я не сразу вслушался, что говорил Крестовоздвиженский, и стал рассматривать таблицы,
в ожидании предстоявшей лекции.
…Странно… Вот Тит получил листок бумаги, и на
нем ряды черных строчек… Где-то далеко,
в захолустном городке Воронежской губернии,
их выводила старушка,
в старомодном чепце, портрет которой висит над кроватью Тита. Она запечатала письмо и послала на почту. За тысячу верст оттуда наш верзила почтальон доставляет
его Титу… И на листке сохранилась улыбка старушки. Тит раскрывает листок, и лицо
его светится ответной улыбкой.
Деятельность русской церкви, несмотря на весь тот внешний лоск современности, учености, духовности, который ее члены теперь начинают принимать в своих сочинениях, статьях, в духовных журналах и проповедях, состоит только в том, чтобы не только держать народ в том состоянии грубого и дикого идолопоклонства, в котором он находился, но еще усиливать и распространять суеверие и религиозное невежество, вытесняя из народа живущее
в нем рядом с идолопоклонством жизненное понимание христианства.
Но он не был мертв, как те римские сенаторы, которых галлы приняли за мертвецов:
в его рядах были недюжинные люди — все эти Бентамы, Ливингстоны, Тенары, де-Кандоли, Берцелии, Лапласы, Сэи не были похожи на побежденных, и веселые песни Беранже раздавались в стану классиков.
Неточные совпадения
Он весел был. Чрез две недели // Назначен был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок //
Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда //
Ему не снились никогда. // Меж тем как мы, враги Гимена, //
В домашней жизни зрим один //
Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем
он // Для оной жизни был рожден.
Ей нравится порядок стройный // Олигархических бесед, // И холод гордости спокойной, // И эта смесь чинов и лет. // Но это кто
в толпе избранной // Стоит безмолвный и туманный? // Для всех
он кажется чужим. // Мелькают лица перед
ним, // Как
ряд докучных привидений. // Что, сплин иль страждущая спесь //
В его лице? Зачем
он здесь? // Кто
он таков? Ужель Евгений? // Ужели
он?.. Так, точно
он. // — Давно ли к нам
он занесен?
Полицеймейстер, точно, был чудотворец: как только услышал
он,
в чем дело,
в ту ж минуту кликнул квартального, бойкого малого
в лакированных ботфортах, и, кажется, всего два слова шепнул
ему на ухо да прибавил только: «Понимаешь!» — а уж там,
в другой комнате,
в продолжение того времени, как гости резалися
в вист, появилась на столе белуга, осетры, семга, икра паюсная, икра свежепросольная, селедки, севрюжки, сыры, копченые языки и балыки, — это все было со стороны рыбного
ряда.
По этой причине
он всякий раз, когда Петрушка приходил раздевать
его и скидавать сапоги, клал себе
в нос гвоздичку, и во многих случаях нервы у
него были щекотливые, как у девушки; и потому тяжело
ему было очутиться вновь
в тех
рядах, где все отзывалось пенником и неприличьем
в поступках.
— Нет, вы не так приняли дело: шипучего мы сами поставим, — сказал председатель, — это наша обязанность, наш долг. Вы у нас гость: нам должно угощать. Знаете ли что, господа! Покамест что, а мы вот как сделаем: отправимтесь-ка все, так как есть, к полицеймейстеру;
он у нас чудотворец:
ему стоит только мигнуть, проходя мимо рыбного
ряда или погреба, так мы, знаете ли, так закусим! да при этой оказии и
в вистишку.