Профессор Изборский был очень худощав, с тонким, выразительным лицом и прекрасными, большими серыми глазами. Они постоянно лучились каким-то особенным, подвижным, перебегающим блеском. И
в них рядом с мыслью светилась привлекательная, почти детская наивность.
Неточные совпадения
Он подошел к окну и открыл
его.
В комнату хлынул странный шум. Что-то скрежетало и визжало, как будто под самыми нашими окнами… Потом послышался
ряд толчков, шипение пара, который светился и пламенел
в темноте.
На полу беседки под навесом лежало что-то прикрытое рогожей. И еще что-то, тоже прикрытое, лежало на листе синей сахарной бумаги, на скамейке, на которой
в летние дни садилась публика, ожидавшая поезда. Однажды я видел здесь Урмановых.
Они сидели
рядом. Оба были веселы и красивы.
Он, сняв шляпу, проводил рукой по своим непокорным волосам, она что-то оживленно говорила
ему.
Когда я вошел
в музей профессора, Изборского окружала кучка студентов. Изборский был высок, и
его глаза то и дело сверкали над головами молодежи.
Рядом с
ним стоял Крестовоздвиженский, и
они о чем-то спорили. Студент нападал. Профессор защищался. Студенты, по крайней мере те, кто вмешивался изредка
в спор, были на стороне Крестовоздвиженского. Я не сразу вслушался, что говорил Крестовоздвиженский, и стал рассматривать таблицы,
в ожидании предстоявшей лекции.
…Странно… Вот Тит получил листок бумаги, и на
нем ряды черных строчек… Где-то далеко,
в захолустном городке Воронежской губернии,
их выводила старушка,
в старомодном чепце, портрет которой висит над кроватью Тита. Она запечатала письмо и послала на почту. За тысячу верст оттуда наш верзила почтальон доставляет
его Титу… И на листке сохранилась улыбка старушки. Тит раскрывает листок, и лицо
его светится ответной улыбкой.
Но фантазия требовала роскоши, тревог. Покой усыплял ее — и жизнь его как будто останавливалась. А она ничего этого не знала, не подозревала, какой змей гнездился
в нем рядом с любовью.
Деятельность русской церкви, несмотря на весь тот внешний лоск современности, учености, духовности, который ее члены теперь начинают принимать в своих сочинениях, статьях, в духовных журналах и проповедях, состоит только в том, чтобы не только держать народ в том состоянии грубого и дикого идолопоклонства, в котором он находился, но еще усиливать и распространять суеверие и религиозное невежество, вытесняя из народа живущее
в нем рядом с идолопоклонством жизненное понимание христианства.
Но он не был мертв, как те римские сенаторы, которых галлы приняли за мертвецов:
в его рядах были недюжинные люди — все эти Бентамы, Ливингстоны, Тенары, де-Кандоли, Берцелии, Лапласы, Сэи не были похожи на побежденных, и веселые песни Беранже раздавались в стану классиков.
Неточные совпадения
Воз с сеном приближается, // Высоко на возу // Сидит солдат Овсяников, // Верст на двадцать
в окружности // Знакомый мужикам, // И
рядом с
ним Устиньюшка, // Сироточка-племянница, // Поддержка старика.
Пришел
в ряды последние, // Где были наши странники, // И ласково сказал: // «Вы люди чужестранные, // Что с вами
он поделает?
Пошли за Власом странники; // Бабенок тоже несколько // И парней с
ними тронулось; // Был полдень, время отдыха, // Так набралось порядочно // Народу — поглазеть. // Все стали
в ряд почтительно // Поодаль от господ…
Крестьяне сняли шапочки. // Низенько поклонилися, // Повыстроились
в ряд // И мерину саврасому // Загородили путь. // Священник поднял голову, // Глядел, глазами спрашивал: // Чего
они хотят?
Как истинный администратор
он различал два сорта сечения: сечение без рассмотрения и сечение с рассмотрением, и гордился тем, что первый
в ряду градоначальников ввел сечение с рассмотрением, тогда как все предшественники секли как попало и часто даже совсем не тех, кого следовало.