Неточные совпадения
И когда кого-нибудь хоронили, мы не могли уйти
с угла до тех
пор, пока похоронный кортеж не достигал
этой предельной точки.
И
это чувство дружбы
с животным заполняло минуты,
порой даже часы…
Впоследствии я часто стал замечать то же и дома во время его молитвы.
Порой он подносил ко лбу руку, сложенную для креста, отнимал ее, опять прикладывал ко лбу
с усилием, как будто что-то вдавливая в голову, или как будто что-то мешает ему докончить начатое. Затем, перекрестившись, он опять шептал много раз «Отче… Отче… Отче…», пока молитва не становилась ровной. Иной раз
это не удавалось… Тогда, усталый, он подымался и долго ходил по комнатам, взволнованный и печальный. Потом опять принимался молиться.
Было
это давно;
с тех
пор и самого владельца провезли по той же песчаной дороге; «фигура» обветрела, почернела, потрескалась, покрылась вся разноцветными лишаями и вообще приобрела вид почтенной дремлющей старости…
В связи
с описанной сценой мне вспоминается вечер, когда я сидел на нашем крыльце, глядел на небо и «думал без слов» обо всем происходящем… Мыслей словами, обобщений, ясных выводов не было… «Щось буде» развертывалось в душе вереницей образов… Разбитая «фигура»… мужики Коляновской, мужики Дешерта… его бессильное бешенство… спокойная уверенность отца. Все
это в конце концов по странной логике образов слилось в одно сильное ощущение, до того определенное и ясное, что и до сих
пор еще оно стоит в моей памяти.
Это было первое общее суждение о поэзии, которое я слышал, а Гроза (маленький, круглый человек,
с крупными чертами ординарного лица) был первым виденным мною «живым поэтом»… Теперь о нем совершенно забыли, но его произведения были для того времени настоящей литературой, и я
с захватывающим интересом следил за чтением. Читал он
с большим одушевлением, и
порой мне казалось, что
этот кругленький человек преображается, становится другим — большим, красивым и интересным…
Другая фигура, тоже еще в Житомире.
Это священник Овсянкин… Он весь белый, как молоко,
с прекрасными синими глазами. В
этих глазах постоянно светилось выражение какого-то доброго беспокойства. И когда
порой, во время ответа, он так глядел в мои глаза, то мне казалось, что он чего-то ищет во мне
с ласковой тревогой, чего-то нужного и важного для меня и для него самого.
Следили также надзиратели, и от
этого порой я испытывал такое ощущение, как будто спереди, сзади,
с боков я пронизан невидимыми нитями, а сзади прямо в спину упирается тяжелый взгляд Рушевича…
У ябедника Антония был брат Фортунат. Образ жизни он вел загадочный, часто куда-то отлучался и пропадал надолго
с гарнолужского горизонта. Водился он
с цыганами, греками и вообще сомнительными людьми «по лошадиной части».
Порой к гарнолужскому табуну нивесть откуда присоединялись дорогие статные лошади, которые также таинственно исчезали. Многие качали при
этом головами, но… пан Фортунат был человек обходительный и любезный со всеми…
Эпизод
этот залег в моей памяти каким-то странным противоречием, и
порой, глядя, как капитан развивает перед Каролем какой-нибудь новый план, а тот слушает внимательно и спокойно, — я спрашивал себя: помнит ли Кароль, или забыл? И если помнит, то винит ли капитана? Или себя? Или никого не винит, а просто носит в душе беспредметную горечь и злобу? Ничего нельзя было сказать, глядя на суховатое морщинистое лицо,
с колючей искоркой в глазах и
с тонкими губами, сжатыми, точно от ощущения уксуса и желчи…
Порой приезжали более отдаленные соседи помещики
с семьями, но
это бывало редко и мимолетно. Приезжали, здоровались, говорили о погоде, молодежь слушала музыку,
порой танцовала. Ужинали и разъезжались, чтобы не видаться опять месяцы. Никаких общих интересов не было, и мы опять оставались в черте точно заколдованной усадьбы.
И нет ничего, что бы связало жизнь воображения, мечты,
порыва с этой суровой, но действительной жизнью труда и терпения…
Знал ли сам Антось «простую» историю своего рождения или нет?.. Вероятно, знал, но так же вероятно, что
эта история не казалась ему простой… Мне вспоминается как будто особое выражение на лице Антося, когда во время возки снопов мы
с ним проезжали мимо Гапкиной хаты. Хата пустовала, окна давно были забиты досками, стены облупились и покосились… И над нею шумели высокие деревья, еще гуще и буйнее разросшиеся
с тех
пор, как под ними явилась новая жизнь… Какие чувства рождал в душе Антося
этот шум?
До сих
пор в душе моей, как аромат цветка, сохранилось особое ощущение, которое я уносил
с собой из квартиры Авдиева, ощущение любви, уважения, молодой радости раскрывающегося ума и благодарности за
эту радость…
Можно было легко угадать, что Авдиеву будет трудно ужиться
с этим неуклонным человеком. А Авдиев вдобавок ни в чем не менял своего поведения. По — прежнему читал нам в классах новейших писателей; по — прежнему мы собирались у него группами на дому; по — прежнему
порой в городе рассказывали об его выходках…
Брат сначала огорчился, по затем перестал выстукивать стопы и принялся за серьезное чтение: Сеченов, Молешотт, Шлоссер, Льюис, Добролюбов, Бокль и Дарвин. Читал он опять
с увлечением, делал большие выписки и
порой, как когда-то отец, кидал мне мимоходом какую-нибудь поразившую его мысль, характерный афоризм, меткое двустишие, еще, так сказать, теплые, только что выхваченные из новой книги. Материал для
этого чтения он получал теперь из баталионной библиотеки, в которой была вся передовая литература.
Это был юноша уже на возрасте, запоздавший в гимназии. Небольшого роста, коренастый,
с крутым лбом и кривыми ногами, он напоминал гунна, и его
порой называли гунном. Меня заинтересовала в нем какая-то особенная манера превосходства,
с которой он относился к малышам, товарищам по классу. Кроме того, он говорил намеками, будто храня что-то недосказанное про себя.
Сны занимали в детстве и юности значительную часть моего настроения. Говорят, здоровый сон бывает без сновидений. Я, наоборот, в здоровом состоянии видел самые яркие сны и хорошо их помнил. Они переплетались
с действительными событиями,
порой страшно усиливая впечатление последних, а иногда сами по себе действовали на меня так интенсивно, как будто
это была сама действительность.
После
этого я не раз встречался
с нею на улицах и всякий раз почтительно кланялся, а она отвечала снисходительным кивком головы, а
порой взглядом черных глаз, в котором светилась некоторая благосклонность.
С некоторых
пор в
эти минуты я вел
с Леной воображаемые разговоры, по большей части довольно глупые и детски сентиментальные.
Я не знаю, как
это случилось, но только
с первых строк
этой картины — вся она встала передо мной, как живая, бросая яркий свет на все прочитанное урывками до тех
пор.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих
пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И
этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как
с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Но наше северное лето, // Карикатура южных зим, // Мелькнет и нет: известно
это, // Хоть мы признаться не хотим. // Уж небо осенью дышало, // Уж реже солнышко блистало, // Короче становился день, // Лесов таинственная сень //
С печальным шумом обнажалась, // Ложился на поля туман, // Гусей крикливых караван // Тянулся к югу: приближалась // Довольно скучная
пора; // Стоял ноябрь уж у двора.
И шагом едет в чистом поле, // В мечтанья погрузясь, она; // Душа в ней долго поневоле // Судьбою Ленского полна; // И мыслит: «Что-то
с Ольгой стало? // В ней сердце долго ли страдало, // Иль скоро слез прошла
пора? // И где теперь ее сестра? // И где ж беглец людей и света, // Красавиц модных модный враг, // Где
этот пасмурный чудак, // Убийца юного поэта?» // Со временем отчет я вам // Подробно обо всем отдам,
В начале моего романа // (Смотрите первую тетрадь) // Хотелось вроде мне Альбана // Бал петербургский описать; // Но, развлечен пустым мечтаньем, // Я занялся воспоминаньем // О ножках мне знакомых дам. // По вашим узеньким следам, // О ножки, полно заблуждаться! //
С изменой юности моей //
Пора мне сделаться умней, // В делах и в слоге поправляться, // И
эту пятую тетрадь // От отступлений очищать.
— Да как сколько? Многие умирали
с тех
пор, — сказал приказчик и при
этом икнул, заслонив рот слегка рукою, наподобие щитка.