Мало — помалу, однако, сближение начиналось. Мальчик перестал опускать глаза, останавливался, как будто соблазняясь заговорить, или улыбался, проходя мимо нас. Наконец однажды, встретившись с нами за углом дома, он поставил на землю грязное ведро, и мы вступили в разговор. Началось, разумеется,
с вопросов об имени, «сколько тебе лет», «откуда приехал» и т. д. Мальчик спросил в свою очередь, как нас зовут, и… попросил кусок хлеба.
Неточные совпадения
Я почти уверен, что отец никогда и не обсуждал этого
вопроса с точки зрения непосредственного вреда или пользы.
Я был тогда совсем маленький мальчик, еще даже не учившийся в пансионе, но простота,
с которой отец предложил
вопрос, и его глубокая вдумчивость заразили меня. И пока он ходил, я тоже сидел и проверял свои мысли… Из этого ничего не вышло, но и впоследствии я старался не раз уловить те бесформенные движения и смутные образы слов, которые проходят, как тени, на заднем фоне сознания, не облекаясь окончательно в определенные формы.
Если бы я писал беллетристический рассказ, то мне было бы очень соблазнительно связать этот
вопрос с судьбой описанных выше двух «купленных мальчиков»…
В пансионе Рыхлинского было много гимназистов, и потому мы все заранее знакомились
с этой рукописной литературой. В одном из альбомов я встретил и сразу запомнил безыменное стихотворение, начинавшееся словами: «Выхожу задумчиво из класса». Это было знаменитое добролюбовское «Размышление гимназиста лютеранского вероисповедания и не Киевского округа». По
вопросу о том, «был ли Лютер гений или плут», бедняга говорил слишком вольно, и из «чувства законности» он сам желает, чтобы его высекли.
В ближайшую субботу мой приятель и защитник Ольшанский показался мне несколько озабоченным. На мои
вопросы, — что
с ним, он не ответил, но мимо Мины в перемену проскользнул как-то стыдливо и незаметно.
С первого же дня, когда он ко мне обратился
с своим простодушным
вопросом, — будут ли его пороть, или пока только грозят, — он внушил мне глубокую симпатию.
На следующий день он не пришел на уроки, и я сидел рядом
с его пустым местом, а в моей голове роились воспоминания вчерашнего и смутные
вопросы.
Единственное спасение в этих случаях — предложить на разрешение отца — протоиерея какой-нибудь «недоуменный
вопрос», небольшое, приличное религиозное сомнение. Отец протоиерей начитан и любит разрешать внеочередные
вопросы. Говорит он умно, гладко, красиво пользуется текстами. К ученику, доставившему ему случай для такой беседы, относится
с благорасположением и ставит хорошую отметку в четверти…
Протоиерей обстоятельно разработал
вопрос с академической точки зрения, приводя соответствующие тексты, но… объяснение не привело к обычному молчанию класса, которое он привык считать за согласие.
Обвал захватил
с собой несколько больше того, чего коснулась данная волна: сомнение было вызвано
вопросом о вечной казни только за иноверие… Теперь отпадала вера в самую вечную казнь…
Но я сознавал, что надежды нет, что все кончено. Я чувствовал это по глубокой печали, разлитой кругом, и удивлялся, что еще вчера я мог этого не чувствовать, а еще сегодня веселился так беспечно… И в первый раз встал перед сознанием
вопрос: что же теперь будет
с матерью, болезненной и слабой, и
с нами?..
С этих пор на некоторое время у меня явилась навязчивая идея: молиться, как следует, я не мог, — не было непосредственно молитвенного настроения, но мысль, что я «стыжусь», звучала упреком. Я все-таки становился на колени, недовольный собой, и недовольный подымался. Товарищи заговорили об этом, как о странном чудачестве. На
вопросы я молчал… Душевная борьба в пустоте была мучительна и бесплодна…
Оказывается, на конюшне секут «шалунишку» буфетчика, человека
с большими бакенбардами, недавно еще в долгополом сюртуке прислуживавшего за столом… Лицо у Мардария Аполлоновича доброе. «Самое лютое негодование не устояло бы против его ясного и кроткого взора…» А на выезде из деревни рассказчик встречает и самого «шалунишку»: он идет по улице, лущит семечки и на
вопрос, за что его наказали, отвечает просто...
Он выслушал эту параллель
с интересом и вдруг предложил
вопрос...
— Запомню, Вениамин Васильевич, — ответил я
с волнением и затем, по внезапному побуждению, поднял на него глаза, но не решился высказать вставший в уме
вопрос. Он, вероятно, понял, потянулся в кресле и быстро встал на ноги.
Однажды у нас исключили двух или трех бедняков за невзнос платы. Мы
с Гаврилой беспечно шли в гимназию, когда навстречу нам попался один из исключенных, отосланный домой. На наш
вопрос, почему он идет из гимназии не в урочное время, он угрюмо отвернулся. На глазах у него были слезы…
Уже раньше, прочитав книгу, я сравнивал порой прочитанную книгу
с впечатлениями самой жизни, и меня занимал
вопрос: почему в книге всегда как будто «иначе».
В таком настроении я встретился
с Авдиевым. Он никогда не затрагивал религиозных
вопросов, но год общения
с ним сразу вдвинул в мой ум множество образов и идей… За героем «Подводного камня» прошел тургеневский Базаров. В его «отрицании» мне чуялась уже та самая спокойная непосредственность и уверенность, какие были в вере отца…
Возникал тяжелый
вопрос: в священнике для нас уже не было святыни, и обратить вынужденную исповедь в простую формальность вроде ответа на уроке не казалось трудным. Но как же быть
с причастием? К этому обряду мы относились хотя и не без сомнений, но
с уважением, и нам было больно осквернить его ложью. Между тем не подойти
с другими — значило обратить внимание инспектора и надзирателей. Мы решили, однако, пойти на серьезный риск. Это была своеобразная дань недавней святыне…
Но это было мгновение… Я встретился
с его взглядом из-под епитрахили. В нем не было ничего, кроме внимательной настороженности духовного «начальника»… Я отвечал формально на его
вопросы, но мое волнение при этих кратких ответах его озадачивало. Он тщательно перебрал весь перечень грехов. Я отвечал по большей части отрицанием: «грехов» оказывалось очень мало, и он решил, что волнение мое объясняется душевным потрясением от благоговения к таинству…
С этих пор религиозные экстазы сплывали
с души, и религиозные
вопросы постепенно уступали место другим.
На мои робкие
вопросы — ожил ли герой и что сталось
с его возлюбленной в то время, когда он влачил жалкое существование со шпагой в груди, — брат отвечал
с суровой важностью...
Неточные совпадения
Но день протек, и нет ответа. // Другой настал: всё нет, как нет. // Бледна как тень,
с утра одета, // Татьяна ждет: когда ж ответ? // Приехал Ольгин обожатель. // «Скажите: где же ваш приятель? — // Ему
вопрос хозяйки был. — // Он что-то нас совсем забыл». // Татьяна, вспыхнув, задрожала. // «Сегодня быть он обещал, — // Старушке Ленский отвечал, — // Да, видно, почта задержала». — // Татьяна потупила взор, // Как будто слыша злой укор.
Когда дорога понеслась узким оврагом в чащу огромного заглохнувшего леса и он увидел вверху, внизу, над собой и под собой трехсотлетние дубы, трем человекам в обхват, вперемежку
с пихтой, вязом и осокором, перераставшим вершину тополя, и когда на
вопрос: «Чей лес?» — ему сказали: «Тентетникова»; когда, выбравшись из леса, понеслась дорога лугами, мимо осиновых рощ, молодых и старых ив и лоз, в виду тянувшихся вдали возвышений, и перелетела мостами в разных местах одну и ту же реку, оставляя ее то вправо, то влево от себя, и когда на
вопрос: «Чьи луга и поемные места?» — отвечали ему: «Тентетникова»; когда поднялась потом дорога на гору и пошла по ровной возвышенности
с одной стороны мимо неснятых хлебов: пшеницы, ржи и ячменя,
с другой же стороны мимо всех прежде проеханных им мест, которые все вдруг показались в картинном отдалении, и когда, постепенно темнея, входила и вошла потом дорога под тень широких развилистых дерев, разместившихся врассыпку по зеленому ковру до самой деревни, и замелькали кирченые избы мужиков и крытые красными крышами господские строения; когда пылко забившееся сердце и без
вопроса знало, куды приехало, — ощущенья, непрестанно накоплявшиеся, исторгнулись наконец почти такими словами: «Ну, не дурак ли я был доселе?
— Направо, что ли? —
с таким сухим
вопросом обратился Селифан к сидевшей возле него девчонке, показывая ей кнутом на почерневшую от дождя дорогу между ярко-зелеными, освеженными полями.
— Прошу прощенья! я, кажется, вас побеспокоил. Пожалуйте, садитесь сюда! Прошу! — Здесь он усадил его в кресла
с некоторою даже ловкостию, как такой медведь, который уже побывал в руках, умеет и перевертываться, и делать разные штуки на
вопросы: «А покажи, Миша, как бабы парятся» или: «А как, Миша, малые ребята горох крадут?»
Сочинение это долженствовало обнять всю Россию со всех точек —
с гражданской, политической, религиозной, философической, разрешить затруднительные задачи и
вопросы, заданные ей временем, и определить ясно ее великую будущность — словом, большого объема.