Песня нам нравилась, но объяснила мало. Брат прибавил еще, что царь ходит весь в золоте, ест золотыми ложками с золотых тарелок и, главное, «все может». Может придти к нам в комнату, взять, что захочет, и никто ему
ничего не скажет. И этого мало: он может любого человека сделать генералом и любому человеку огрубить саблей голову или приказать, чтобы отрубили, и сейчас огрубят… Потому что царь «имеет право»…
Вернувшись, ни Кароль, ни его спутник
ничего не сказали капитану о встрече, и он узнал о ней стороной. Он был человек храбрый. Угрозы не пугали его, но умолчание Кароля он затаил глубоко в душе как измену. В обычное время он с мужиками обращался лучше других, и мужики отчасти выделяли его из рядов ненавидимого и презираемого панства. Теперь он теснее сошелся с шляхтой и даже простил поджигателя Банькевича.
— Молчать… Я говорю: тай — ные сборы, потому что вы о них
ничего не сказали мне, вашему директору… Я говорю: незаконные, потому… — он выпрямился на стуле и продолжал торжественно: — …что на — ло — ги устанавливаются только государственным советом… Знаете ли вы, что если бы я дал официальный ход этому делу, то вы не только были бы исключены из гимназии, но… и отданы под суд…
Неточные совпадения
—
Ничего,
ничего… — успокоил его Петр и,
не обращая на него внимания, деловито
сказал отцу: — Гроб, я тебе
скажу, понадобится… ой — ой — ой!..
Не могу
ничего сказать о достоинстве этой драмы, но в моей памяти осталось несколько сцен и общий тон — противопоставление простых добродетелей крестьянства заносчивости рыцарей — аристократов.
Я покраснел и
не знал, что
сказать. Мне казалось, что Крыштанович говорит это «нарочно». Когда я высказал это предположение, он
ничего не ответил и пошел вперед.
Мать согласилась, и мы отправились. Крыжановский водил нас по городу, угощал конфетами и яблоками, и все шло превосходно, пока он
не остановился в раздумьи у какой-то невзрачной хибарки. Постояв так в нерешимости, он
сказал: «
Ничего — я сейчас», и быстро нырнул в низкую дверь. Оттуда он вышел слегка изменившимся, весело подмигнул нам и
сказал...
Мы
не могли скрывать, что даже мать
не смеет
ничего сказать в его защиту.
— Ну, это еще
ничего, —
сказал он весело. И затем, вздохнув, прибавил: — Лет через десять буду жарить слово в слово. Ах, господа, господа! Вы вот смеетесь над нами и
не понимаете, какая это в сущности трагедия. Сначала вcе так живо! Сам еще учишься, ищешь новой мысли, яркого выражения… А там год за годом, — застываешь, отливаешься в форму…
Трудно
сказать, что могло бы из этого выйти, если бы Перетяткевичи успели выработать и предложить какой-нибудь определенный план: идти толпой к генерал — губернатору, пустить камнями в окна исправницкого дома… Может быть, и
ничего бы
не случилось, и мы разбрелись бы по домам, унося в молодых душах ядовитое сознание бессилия и ненависти. И только, быть может, ночью забренчали бы стекла в генерал — губернаторской комнате, давая повод к репрессиям против крамольной гимназии…
Эпизод этот залег в моей памяти каким-то странным противоречием, и порой, глядя, как капитан развивает перед Каролем какой-нибудь новый план, а тот слушает внимательно и спокойно, — я спрашивал себя: помнит ли Кароль, или забыл? И если помнит, то винит ли капитана? Или себя? Или никого
не винит, а просто носит в душе беспредметную горечь и злобу?
Ничего нельзя было
сказать, глядя на суховатое морщинистое лицо, с колючей искоркой в глазах и с тонкими губами, сжатыми, точно от ощущения уксуса и желчи…
— А! Вот оно что! Кажется, понимаю, —
сказал он. — Ну,
ничего,
ничего,
не краснейте! Но ведь это сходство только поверхностное. Батманов прежде всего барин, скучающий от безделья. Ну, а я разночинец и работник. И, кажется…
Ничего больше он нам
не сказал, и мы
не спрашивали… Чтение новых писателей продолжалось, но мы понимали, что все то, что будило в нас столько новых чувств и мыслей, кто-то хочет отнять от нас; кому-то нужно закрыть окно, в которое лилось столько света и воздуха, освежавшего застоявшуюся гимназическую атмосферу…
Это столкновение сразу стало гимназическим событием. Матери я
ничего не говорил, чтобы
не огорчать ее, но чувствовал, что дело может стать серьезным. Вечером ко мне пришел один из товарищей, старший годами, с которым мы были очень близки. Это был превосходный малый, туговатый на ученье, но с большим житейским смыслом. Он сел на кровати и, печально помотав головой,
сказал...
Когда она подняла лицо и
сказала приветливо: «Благодарю вас», — мне показалось, что это
не та барышня, которую я видел у Дембицкой:
ничего суховатого и надменного в ней
не было.
Я наказывал куму о беглых мужиках; исправнику кланялся, сказал он: „Подай бумагу, и тогда всякое средствие будет исполнено, водворить крестьян ко дворам на место жительства“, и опричь того,
ничего не сказал, а я пал в ноги ему и слезно умолял; а он закричал благим матом: „Пошел, пошел! тебе сказано, что будет исполнено — подай бумагу!“ А бумаги я не подавал.
Неточные совпадения
Можно
сказать решительно, что
ничего еще
не было подобного на свете.
— Ведь тут
не мудрость какая, —
сказал Петрушка, глядя искоса, — окроме того, что, спустясь с горы, взять попрямей,
ничего больше и нет.
И как уж потом ни хитри и ни облагораживай свое прозвище, хоть заставь пишущих людишек выводить его за наемную плату от древнекняжеского рода,
ничто не поможет: каркнет само за себя прозвище во все свое воронье горло и
скажет ясно, откуда вылетела птица.
Чичиков поблагодарил хозяйку,
сказавши, что ему
не нужно
ничего, чтобы она
не беспокоилась ни о чем, что, кроме постели, он
ничего не требует, и полюбопытствовал только знать, в какие места заехал он и далеко ли отсюда пути к помещику Собакевичу, на что старуха
сказала, что и
не слыхивала такого имени и что такого помещика вовсе нет.
—
Не слышал я об этом
ничего, а дело, точно,
не без греха. Павел Иванович Чичиков, признаюсь, для меня презагадочен, —
сказал Муразов.