Неточные совпадения
Дешерт стал одеваться, крича, что он умрет в дороге, но не останется ни
минуты в доме, где смеются над умирающим родственником. Вскоре лошади Дешерта были поданы к крыльцу, и он, обвязанный и закутанный, ни с кем не прощаясь, уселся в бричку и уехал. Весь дом точно посветлел.
На кухне говорили вечером, каково-то у такого пана «людям», и приводили примеры панского бесчеловечья…
Незадолго перед этим Коляновской привезли в ящике огромное фортепиано. Человек шесть рабочих снимали его с телеги, и когда снимали, то внутри ящика что-то глухо погромыхивало и звенело. Одну
минуту, когда его поставили
на край и взваливали
на плечи, случилась какая-то заминка. Тяжесть, нависшая над людьми, дрогнула и, казалось, готова была обрушиться
на их головы… Мгновение… Сильные руки сделали еще поворот, и мертвый груз покорно и пассивно стал подыматься
на лестницу…
Наконец я подошел к воротам пансиона и остановился… Остановился лишь затем, чтобы продлить ощущение особого наслаждения и гордости, переполнявшей все мое существо. Подобно Фаусту, я мог сказать этой
минуте: «Остановись, ты прекрасна!» Я оглядывался
на свою короткую еще жизнь и чувствовал, что вот я уже как вырос и какое, можно сказать, занимаю в этом свете положение: прошел один через две улицы и площадь, и весь мир признает мое право
на эту самостоятельность…
Должно быть, было что-то особенное в этой
минуте, потому что она запечатлелась навеки в моей памяти и с внутренним ощущением, и с внешними подробностями. Кто-то во мне как бы смотрел со стороны
на стоявшего у ворот мальчика, и если перевести словами результаты этого осмотра, то вышло бы приблизительно так...
На монастырской площадке тоже все успокоилось, и жизнь стала входить в обычную колею.
На широкое крыльцо кляштора выглянули старые монахини и, видя, что все следы наваждения исчезли, решили докончить прогулку. Через несколько
минут опять степенно закружились вереницы приютянок в белых капорах, сопровождаемые степенными сестрами — бригитками. Старуха с четками водворилась
на своей скамье.
Так мы прошли версты четыре и дошли до деревянного моста, перекинутого через речку в глубоком овраге. Здесь Крыштанович спустился вниз, и через
минуту мы были
на берегу тихой и ласковой речушки Каменки. Над нами, высоко, высоко, пролегал мост, по которому гулко ударяли копыта лошадей, прокатывались колеса возов, проехал обратный ямщик с тренькающим колокольчиком, передвигались у барьера силуэты пешеходов, рабочих, стран пиков и богомолок, направлявшихся в Почаев.
Очень вероятно, что через
минуту он уже не узнал бы меня при новой встрече, но в моей памяти этот маленький эпизод остался
на всю жизнь.
Впоследствии, в
минуты невольных уединений, когда я оглядывался
на прошлое и пытался уловить, что именно в этом прошлом определило мой жизненный путь, в памяти среди многих важных эпизодов, влияний, размышлений и чувств неизменно вставала также и эта картина: длинный коридор, мальчик, прижавшийся в углублении дверей с первыми движениями разумной мечты о жизни, и огромная мундиро — автоматическая фигура с своею несложною формулой...
В детской жизни бывают
минуты, когда сознание как будто оглядывается
на пройденный путь, ловит и отмечает собственный рост.
Одетый всегда с иголочки, тщательно выбритый, без пылинки
на блестящем мундире, — он являлся
на урок
минута в
минуту и размеренным шагом всходил
на кафедру.
«Темного» карцера не было, никто нас туда не отводил, и мы проводили время просто где-нибудь в пустом классе. Это было очень удобно, особенно для невыучивших урока, но пользовались этим редко: так жутко было ощущение этой
минуты… Того же результата, впрочем, можно было добиться иначе: стоило раскрыть ножик и начать чистить ногти. Самаревич принимался, как тощий ветряк
на порывистом ветре, махать руками, называл ученика негодяем и высылал из класса.
Через несколько
минут все уже
на воле и вместо скучного урока с увлечением играют в мяч в укромном уголке сада.
Через
минуту он
на черном непрочном льду, который трещит и проваливается.
Наконец в коридоре слышатся тяжелые шаги. «Егоров, Егоров…» В классе водворяется тишина, и мы с недоумением смотрим друг
на друга… Что же теперь будет?.. Толстая фигура с журналом подмышкой появляется
на пороге и в изумлении отшатывается… Через
минуту является встревоженный надзиратель, окидывает взглядом стены и стремглав убегает… В класс вдвигается огромная фигура инспектора… А в перемену эпидемия перекидывается в младшие классы…
На шум выбегают из инспекторской надзиратели, потом инспектор. Но малыши увертываются от рук Дитяткевича, ныряют между ног у другого надзирателя, добродушного рыжего Бутовича, проскакивают мимо инспектора, дергают Самаревича за шубу, и крики: «бирка, бирка!» несутся среди хохота, топота и шума. Обычная власть потеряла силу. Только резкий звонок, который сторож догадался дать
минуты на две раньше, позволяет, наконец, освободить Самаревича и увести его в инспекторскую.
В эту
минуту во всей его фигуре было что-то твердое и сурово спокойное. Он, очевидно, знал, что ему делать, и шел среди смятенных кучек, гимназистов, как большой корабль среди маленьких лодок. Отвечая
на поклоны, он говорил только...
Тот вошел, как всегда угрюмый, но смуглое лицо его было спокойно. Капитан пощелкал несколько
минут на счетах и затем протянул Ивану заработанные деньги. Тот взял, не интересуясь подробностями расчета, и молча вышел. Очевидно, оба понимали друг друга… Матери после этого случая
на некоторое время запретили нам участвовать в возке снопов. Предлог был — дикость капитанских лошадей. Но чувствовалось не одно это.
Это опять была
минута, которая во всех мелочах запала
на всю жизнь в мою память.
Минут через десять Заруцкий, с потемневшим лицом, поднялся с места. Казалось, что при этом
на своих плечах он поднимает тяжесть, давление которой чувствовалось всем классом.
Кончив это, он сошел с кафедры и неторопливо прошелся вдоль скамей по классу, думая о чем-то, как будто совсем не имеющем отношения к данной
минуте и к тому, что
на него устремлено полсотни глаз, внимательных, любопытных, изучающих каждое его движение.
Потом мысль моя перешла к книгам, и мне пришла в голову идея: что, если бы описать просто мальчика, вроде меня, жившего сначала в Житомире, потом переехавшего вот сюда, в Ровно; описать все, что он чувствовал, описать людей, которые его окружали, и даже вот эту
минуту, когда он стоит
на пустой улице и меряет свой теперешний духовный рост со своим прошлым и настоящим.
Говорили, что протоиерей — обруситель возбудил уже вопрос о снятии богородицы — католички… Теперь опальная статуя, освещенная утренними лучами, реяла над шумной и пестрой бестолочью базара. Было в ней что-то такое, отчего я сразу остановился, а через
минуту стоял
на коленях, без шапки, и крестился, подняв глаза
на мадонну.
В комнате водворилось неловкое, тягостное молчание. Жена капитана смотрела
на него испуганным взглядом. Дочери сидели, потупясь и ожидая грозы. Капитан тоже встал, хлопнул дверью, и через
минуту со двора донесся его звонкий голос: он неистово ругал первого попавшего
на глаза работника.
Через
минуту я был
на мосту, но тележка уже гремела по деревянной настилке.
Как я завидовал в эту
минуту малышам, и как мне хотелось подойти к этому доброму великану и излить перед ним все настроение данной
минуты вплоть до своего намерения солгать
на исповеди.
Счастье в эту
минуту представлялось мне в виде возможности стоять здесь же,
на этом холме, с свободным настроением, глядеть
на чудную красоту мира, ловить то странное выражение, которое мелькает, как дразнящая тайна природы, в тихом движении ее света и теней.
В ту
минуту я тоже, быть может, в первый раз так смотрел
на природу и так полно давал себе отчет в своем ощущении.
Наконец наступила счастливая
минута, когда и я покидал тихий городок, оставшийся позади в своей лощине. А передо мной расстилалась далекая лента шоссе, и
на горизонте клубились неясные очертания: полосы лесов, новые дороги, дальние города, неведомая новая жизнь…
Когда экзамен по какому-нибудь предмету кончался и из дверей показывались синие учительские мундиры, я убегал с радостным сознанием, что через несколько
минут буду далеко от них,
на полной свободе.