Неточные совпадения
А вот есть еще герб, так тот называется проще: «pchła na bęnbenku hopki tnie»,
и имеет более смысла,
потому что казаков
и шляхту в походах сильно кусали блохи…
Таким образом жизнь моей матери в самом начале оказалась связанной с человеком старше ее больше чем вдвое, которого она еще не могла полюбить,
потому что была совершенно ребенком, который ее мучил
и оскорблял с первых же дней
и, наконец, стал калекой…
После похорон некоторое время во дворе толковали, что ночью видели старого «коморника», как при жизни, хлопотавшим по хозяйству. Это опять была с его стороны странность,
потому что прежде он всегда хлопотал по хозяйству днем… Но в то время, кажется, если бы я встретил старика где-нибудь на дворе, в саду или у конюшни, то, вероятно, не очень бы удивился, а только, пожалуй, спросил бы объяснения его странного
и ни с чем несообразного поведения, после того как я его «не укараулил»…
Мне трудно вспомнить, когда я в первый раз услышал о «том свете». Вероятно, это
потому, что слышал я это очень рано,
и слова явились гораздо ранее, чем их значение.
Он целовал у них руки, обещал, что никогда больше не будет, просил хоть на этот раз простить его
и лучше очень больно высечь когда-нибудь в другой раз,
потому что теперь он непременно умрет.
По — видимому, он вызывался усталостью глаз,
потому что всегда проносился по дуговой линии, как это бывает с теми сеточками, какие иногда видишь в глазу
и которые тотчас убегают, как бы закатываясь, когда хочешь разглядеть.
Мы знали, что он — «старый холостяк»
и «мартовский кавалер», что это смешно, особенно последнее,
потому что напоминает котов, жалобно завывающих в марте на крышах.
Песня нам нравилась, но объяснила мало. Брат прибавил еще, что царь ходит весь в золоте, ест золотыми ложками с золотых тарелок
и, главное, «все может». Может придти к нам в комнату, взять, что захочет,
и никто ему ничего не скажет.
И этого мало: он может любого человека сделать генералом
и любому человеку огрубить саблей голову или приказать, чтобы отрубили,
и сейчас огрубят…
Потому что царь «имеет право»…
С этих пор эта фраза на некоторое время становится фоном моих тогдашних впечатлений, отчасти, может быть,
потому, что за гибелью «фигуры» последовало
и другое однородное происшествие.
И чтобы все люди подходили
и пробовали сиять, —
потому что клад, должно быть, разбойничий или заклятый.
И вот, говорили, что именно этот человек, которого
и со службы-то прогнали
потому, что он слишком много знает, сумел подслушать секретные разговоры нашего царя с иностранными, преимущественно с французским Наполеоном. Иностранные цари требовали от нашего, чтобы он… отпустил всех людей на волю. При этом Наполеон говорил громко
и гордо, а наш отвечал ему ласково
и тихо.
Может быть, просто
потому что дети слишком сильно живут непосредственными впечатлениями, чтобы устанавливать между ними те или другие широкие связи, но только я как-то совсем не помню связи между намерениями царя относительно всех крестьян
и всех помещиков —
и ближайшей судьбой, например, Мамерика
и другого безыменного нашего знакомца.
Однажды я сидел в гостиной с какой-то книжкой, а отец, в мягком кресле, читал «Сын отечества». Дело, вероятно, было после обеда,
потому что отец был в халате
и в туфлях. Он прочел в какой-то новой книжке, что после обеда спать вредно,
и насиловал себя, стараясь отвыкнуть; но порой преступный сон все-таки захватывал его внезапно в кресле. Так было
и теперь: в нашей гостиной было тихо,
и только по временам слышался то шелест газеты, то тихое всхрапывание отца.
Должно быть, было что-то особенное в этой минуте,
потому что она запечатлелась навеки в моей памяти
и с внутренним ощущением,
и с внешними подробностями. Кто-то во мне как бы смотрел со стороны на стоявшего у ворот мальчика,
и если перевести словами результаты этого осмотра, то вышло бы приблизительно так...
Я долго не спал, удивленный этой небывалой сценой… Я сознавал, что ссора не имела личного характера. Они спорили,
и мать плакала не от личной обиды, а о том, что было прежде
и чего теперь нет: о своей отчизне, где были короли в коронах, гетманы, красивая одежда, какая-то непонятная, но обаятельная «воля», о которой говорили Зборовские, школы, в которых учился Фома из Сандомира… Теперь ничего этого нет. Отняли родичи отца. Они сильнее. Мать плачет,
потому что это несправедливо… их обидели…
Это сообщение меня поразило. Итак — я лишился друга только
потому, что он поляк, а я — русский,
и что мне было жаль Афанасия
и русских солдат, когда я думал, что их могут убить. Подозрение, будто я радуюсь тому, что теперь гибнут поляки, что Феликс Рыхлинский ранен, что Стасик сидит в тюрьме
и пойдет в Сибирь, — меня глубоко оскорбило… Я ожесточился
и чуть не заплакал…
Все это есть,
и все это действует так или иначе не почему-нибудь, а просто
потому, что есть
и что действует…
И случилось это не просто
потому, что гром есть гром, а царь есть царь…
Во всяком случае лучше среднего директора последующего времени уже
потому, что тогда «внутренняя политика» с ее тайными аттестациями
и подлым политическим сыском еще в такой степени не наполняла школу…
Но самое большое впечатление произвело на него обозрение Пулковской обсерватории. Он купил
и себе ручной телескоп, но это совсем не то. В Пулковскую трубу на луне «как на ладони видно: горы, пропасти, овраги… Одним словом — целый мир, как наша земля. Так
и ждешь, что вот — вот поедет мужик с телегой… А кажется маленькой
потому, что, понимаешь, тысячи, десятки тысяч… Нет, что я говорю: миллионы миллионов миль отделяют от луны нашу землю».
Во всяком случае обе фигуры «неверующих» подействовали на мое воображение. Фигура капитана была занимательна
и красочна, фигура будущего медика — суха
и неприятна. Оба не верят. Один
потому, что смотрел в трубу, другой
потому, что режет лягушек
и трупы… Обе причины казались мне недостаточными.
— Нет, отец протоиерей, относятся! — торопливо перебивает Гаврило. —
Потому что: «блажен иже
и по смерти»… Так этот англичанин… Он говорит: какая, говорит, масса человеческих костей пропадает, говорит, напрасно… Без всякой пользы для человечества…
— Да… Капитан… Знаю… Он купил двадцать душ у такого-то… Homo novus… Прежних уже нет. Все пошло прахом.
Потому что, видишь ли… было, например, два пана: пан Банькевич, Иосиф,
и пан Лохманович, Якуб. У пана Банькевича было три сына
и у пана Лохмановича, знаешь, тоже три сына. Это уже выходит шесть. А еще дочери… За одной Иосиф Банькевич дал пятнадцать дворов на вывод, до Подоля… А у тех опять пошли дети… У Банькевича: Стах, Франек, Фортунат, Юзеф…
Инцидент был исчерпан. В первый еще раз такое столкновение разрешилось таким образом. «Новый учитель» выдержал испытание. Мы были довольны
и им,
и — почти бессознательно — собою,
потому что также в первый раз не воспользовались слабостью этого юноши, как воспользовались бы слабостью кого-нибудь из «старых». Самый эпизод скоро изгладился из памяти, но какая-то ниточка своеобразной симпатии, завязавшейся между новым учителем
и классом, осталась.
В следующий раз, проходя опять тем же местом, я вспомнил вчерашнюю молитву. Настроение было другое, но… кто-то как будто упрекнул меня: «Ты стыдишься молиться, стыдишься признать свою веру только
потому, что это не принято…» Я опять положил книги на панель
и стал на колени…
Но… в сущности, этого не было,
и не было
потому, что та самая рука, которая открывала для меня этот призрачный мир, — еще шире распахнула окно родственной русской литературы, в которое хлынули потоками простые, ясные образы
и мысли.
—
Потому что… напоминает Некрасова. —
И я опять покраснел, чувствуя, что, в сущности, сходства нет, а между тем мой отзыв все-таки выражал что-то действительное.
— Молчать… Я говорю: тай — ные сборы,
потому что вы о них ничего не сказали мне, вашему директору… Я говорю: незаконные,
потому… — он выпрямился на стуле
и продолжал торжественно: — …что на — ло — ги устанавливаются только государственным советом… Знаете ли вы, что если бы я дал официальный ход этому делу, то вы не только были бы исключены из гимназии, но…
и отданы под суд…
А то, что приходило в голову
и за что я принимался, не удовлетворяло меня,
потому что я ничего не умел.
Не скажу, чтобы впечатление от этого эпизода было в моей душе прочно
и сильно; это была точно легкая тень от облака, быстро тающего в ясный солнечный день.
И если я все-таки отмечаю здесь это ощущение, то не
потому, что оно было сильно. Но оно было в известном тоне,
и этой душевной нотке суждено было впоследствии зазвучать гораздо глубже
и сильнее. Вскоре другие лица
и другие впечатления совершенно закрыли самое воспоминание о маленькой еврейской принцессе.
И на заднем фоне все время стояла фигура мистера Домби, уже значительная
потому, что обреченная ужасному наказанию.
Неточные совпадения
Анна Андреевна. Очень почтительным
и самым тонким образом. Все чрезвычайно хорошо говорил. Говорит: «Я, Анна Андреевна, из одного только уважения к вашим достоинствам…»
И такой прекрасный, воспитанный человек, самых благороднейших правил! «Мне, верите ли, Анна Андреевна, мне жизнь — копейка; я только
потому, что уважаю ваши редкие качества».
Хлестаков. Да что? мне нет никакого дела до них. (В размышлении.)Я не знаю, однако ж, зачем вы говорите о злодеях или о какой-то унтер-офицерской вдове… Унтер-офицерская жена совсем другое, а меня вы не смеете высечь, до этого вам далеко… Вот еще! смотри ты какой!.. Я заплачу, заплачу деньги, но у меня теперь нет. Я
потому и сижу здесь, что у меня нет ни копейки.
Городничий. Ведь оно, как ты думаешь, Анна Андреевна, теперь можно большой чин зашибить,
потому что он запанибрата со всеми министрами
и во дворец ездит, так поэтому может такое производство сделать, что со временем
и в генералы влезешь. Как ты думаешь, Анна Андреевна: можно влезть в генералы?
И я теперь живу у городничего, жуирую, волочусь напропалую за его женой
и дочкой; не решился только, с которой начать, — думаю, прежде с матушки,
потому что, кажется, готова сейчас на все услуги.
—
потому что, случится, поедешь куда-нибудь — фельдъегеря
и адъютанты поскачут везде вперед: «Лошадей!»
И там на станциях никому не дадут, все дожидаются: все эти титулярные, капитаны, городничие, а ты себе
и в ус не дуешь. Обедаешь где-нибудь у губернатора, а там — стой, городничий! Хе, хе, хе! (Заливается
и помирает со смеху.)Вот что, канальство, заманчиво!