Неточные совпадения
Что делать! Всякое чувство имеет цену, лишь пока свободно. Попытки вернуть его во что бы то ни стало и
в людских отношениях кончаются по большей
части царапинами…
Чаще всего это был высокий щеголеватый господин,
в котором,
в сущности, не было ничего страшного, кроме того, что он крадется
в темноте.
Под грушей,
в затененной
части сада, стояла скамья, и на эту скамью пришла Марья.
В пансионе Окрашевской учились одни дети, и я чувствовал себя там ребенком. Меня привозили туда по утрам, и по окончании урока я сидел и ждал, пока за мной заедет кучер или зайдет горничная. У Рыхлинскогс учились не только маленькие мальчики, но и великовозрастные молодые люди, умевшие уже иной раз закрутить порядочные усики.
Часть из них училась
в самом пансионе, другие ходили
в гимназию. Таким образом я с гордостью сознавал, что впервые становлюсь членом некоторой корпорации.
Жили мы на Волыни, то есть
в той
части правобережной Малороссии, которая дольше, чем другие, оставалась во владении Польши.
Между тем далекие события разгорались, и к нам, точно порывами ветра, стало заносить их знойное дыхание.
Чаще и
чаще приходилось слышать о происшествиях
в Варшаве и Вильне, о каких-то «жертвах», но старшие все еще старались «не говорить об этом при детях»…
Это было
в семь раз
чаще, чем, например,
в киевской второй гимназии, и
в тридцать пять раз больше, чем
в киевской первой.
В назначенный день я пошел к Прелину. Робко, с замирающим сердцем нашел я маленький домик на Сенной площади, с балконом и клумбами цветов. Прелин,
в светлом летнем костюме и белой соломенной шляпе, возился около цветника. Он встретил меня радушно и просто, задержал немного
в саду, показывая цветы, потом ввел
в комнату. Здесь он взял мою книгу, разметил ее, показал, что уже пройдено, разделил пройденное на
части, разъяснил более трудные места и указал, как мне догнать товарищей.
Мы узнали,
частью от него самого,
частью от других, что когда-то он был богатым помещиком и
в город приезжал на отличной четверке.
Зато он никогда не унижался до дешевой помады и томпаковых цепочек, которые другие «чиновники» носили на виду без всякой надобности, так как часов по большей
части в карманах не было.
Когда комета уносилась
в пространство, а на месте подсчитывались результаты ее пролета, то оказывалось, по большей
части, что удаления, переводы, смещения постигали неожиданно, бестолково и случайно, как вихрь случайно вырвет одно дерево и оставит другое.
Мысль, облеченная
в точное понятие и слово, есть только надземная
часть растения — стебель, листья, цветы…
Особенным звуком звенит
в моих ушах
частый колокол, и я знаю: это старик сторож из кантонистов подошел к углу гимназического здания, где на двух высоких столбах укреплен качающийся колокол, и дергает за длинную веревку.
Несколько десятков голосов разрубали желто — красного попугая на
части, кидали его
в воздух, растягивали, качали, подымали на самые высокие ноты и опускали на самые низкие…
В каждом классе у Кранца были избранники, которых он мучил особенно охотно…
В первом классе таким мучеником был Колубовский, маленький карапуз, с большой головой и толстыми щеками… Входя
в класс, Кранц обыкновенно корчил примасу и начинал брезгливо водить носом. Все знали, что это значит, а Колубовский бледнел.
В течение урока эти гримасы становились все
чаще, и, наконец, Кранц обращался к классу...
И вдруг гигант подымается во весь рост, а
в высоте бурно проносится ураган крика. По большей
части Рущевич выкрикивал при этом две — три незначащих фразы, весь эффект которых был
в этом подавляющем росте и громовых раскатах. Всего страшнее было это первое мгновение: ощущение было такое, как будто стоишь под разваливающейся скалой. Хотелось невольно — поднять руки над головой, исчезнуть, стушеваться, провалиться сквозь землю.
В карцер после этого мы устремлялись с радостью, как
в приют избавления…
В церковь я ходил охотно, только попросил позволения посещать не собор, где ученики стоят рядами под надзором начальства, а ближнюю церковь св. Пантелеймона. Тут, стоя невдалеке от отца, я старался уловить настоящее молитвенное настроение, и это удавалось
чаще, чем где бы то ни было впоследствии. Я следил за литургией по маленькому требнику. Молитвенный шелест толпы подхватывал и меня, какое-то широкое общее настроение уносило, баюкая, как плавная река. И я не замечал времени…
Но все же Жданов был до известной степени «церковник», участвовал
в хоре, и протоиерей относился к нему хорошо. Поэтому
чаще всего задача предлагать «недоуменные вопросы» выпадала на его долю.
Хлеб уже был свезен, но только небольшая
часть обмолочена и зерно сложено
в «магазине».
Мы долго молчим. Таратайка ныряет
в лес. Антось, не говоря ни слова, берет вожжи и садится на козлы. Тройка бежит бодрее, стучат копыта, порой колесо звонко ударяет о корень, и треск отдается по темной
чаще.
Мы втроем начинаем стучать по стволам и кричим
в темноту
чащи.
Остальная
часть урока прошла
в этом занятии.
Это — «Два помещика» из «Записок охотника». Рассказчик — еще молодой человек, тронутый «новыми взглядами», гостит у Мардария Аполлоновича. Они пообедали и пьют на балконе чай. Вечерний воздух затих. «Лишь изредка ветер набегал струями и
в последний раз, замирая около дома, донес до слуха звук мерных и
частых ударов, раздававшихся
в направлении конюшни». Мардарий Аполлонович, только что поднесший ко рту блюдечко с чаем, останавливается, кивает головой и с доброй улыбкой начинает вторить ударам...
За обликом Батманова я подставил
в воображении оригинальное лицо Авдиева, с его тонкой улыбкой, заразительным смехом и порой едким, но
чаще благодушно — красивым остроумием.
Я нашел тогда свою родину, и этой родиной стала прежде всего русская литература {Эта
часть истории моего современника вызвала оживленные возражения
в некоторых органах украинской печати.
Капитан, плавающий по данной
части реки, весьма известен
в этой
части.
Но это было мгновение… Я встретился с его взглядом из-под епитрахили.
В нем не было ничего, кроме внимательной настороженности духовного «начальника»… Я отвечал формально на его вопросы, но мое волнение при этих кратких ответах его озадачивало. Он тщательно перебрал весь перечень грехов. Я отвечал по большей
части отрицанием: «грехов» оказывалось очень мало, и он решил, что волнение мое объясняется душевным потрясением от благоговения к таинству…
В это время выходная дверь на блоке хлопнула, и по мосткам застучали
частые шаги. Нас нагонял Конахевич, стуча каблуками так энергично, будто каждым ударом мрачный юноша вколачивал кого-то
в землю. Глаза Кордецкого сверкнули лукавой искоркой.
Сны занимали
в детстве и юности значительную
часть моего настроения. Говорят, здоровый сон бывает без сновидений. Я, наоборот,
в здоровом состоянии видел самые яркие сны и хорошо их помнил. Они переплетались с действительными событиями, порой страшно усиливая впечатление последних, а иногда сами по себе действовали на меня так интенсивно, как будто это была сама действительность.
Я оказался
в большом затруднении, так как лица приснившейся мне девочки я совсем не видел… Я мог вспомнить только
часть щеки и маленькое розовое ухо, прятавшееся
в кроличий воротник. И тем не менее я чувствовал до осязательности ясно, что она была не такая, как только что виденная девочка, и не «шустрая», как ее младшая сестра.
С некоторых пор
в эти минуты я вел с Леной воображаемые разговоры, по большей
части довольно глупые и детски сентиментальные.
Неточные совпадения
Был вечер. Небо меркло. Воды // Струились тихо. Жук жужжал. // Уж расходились хороводы; // Уж за рекой, дымясь, пылал // Огонь рыбачий.
В поле чистом, // Луны при свете серебристом //
В свои мечты погружена, // Татьяна долго шла одна. // Шла, шла. И вдруг перед собою // С холма господский видит дом, // Селенье, рощу под холмом // И сад над светлою рекою. // Она глядит — и сердце
в ней // Забилось
чаще и сильней.
Дай оглянусь. Простите ж, сени, // Где дни мои текли
в глуши, // Исполнены страстей и лени // И снов задумчивой души. // А ты, младое вдохновенье, // Волнуй мое воображенье, // Дремоту сердца оживляй, //
В мой угол
чаще прилетай, // Не дай остыть душе поэта, // Ожесточиться, очерстветь // И наконец окаменеть //
В мертвящем упоенье света, //
В сем омуте, где с вами я // Купаюсь, милые друзья!
С каждым годом притворялись окна
в его доме, наконец остались только два, из которых одно, как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более и более главные
части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал
в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались
в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука
в подвалах превратилась
в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они обращались
в пыль.
Учителей у него было немного: большую
часть наук читал он сам. И надо сказать правду, что, без всяких педантских терминов, огромных воззрений и взглядов, которыми любят пощеголять молодые профессора, он умел
в немногих словах передать самую душу науки, так что и малолетнему было очевидно, на что именно она ему нужна, наука. Он утверждал, что всего нужнее человеку наука жизни, что, узнав ее, он узнает тогда сам, чем он должен заняться преимущественнее.
Частями стал выказываться господский дом и наконец глянул весь
в том месте, где цепь изб прервалась и наместо их остался пустырем огород или капустник, обнесенный низкою, местами изломанною городьбою.