Неточные совпадения
От этого, понятно, зáмок казался еще страшнее, и даже в ясные дни, когда, бывало, ободренные светом и громкими голосами птиц, мы подходили к
нему поближе,
он нередко наводил на нас припадки панического ужаса, — так страшно глядели черные впадины давно выбитых окон; в пустых залах ходил таинственный шорох: камешки и штукатурка, отрываясь, падали вниз, будя гулкое эхо, и мы бежали без оглядки, а за нами долго еще стояли стук, и топот, и гоготанье.
Потомки этого графа давно уже оставили жилище предков. Большая часть дукатов и всяких сокровищ,
от которых прежде ломились сундуки графов, перешла за мост, в еврейские лачуги, и последние представители славного рода выстроили себе прозаическое белое здание на горе, подальше
от города. Там протекало
их скучное, но все же торжественное существование в презрительно-величавом уединении.
Отсюда был виден остров и
его темные громадные тополи, но зáмок сердито и презрительно закрывался
от часовни густою зеленью, и только в те минуты, когда юго-западный ветер вырывался из-за камышей и налетал на остров, тополи гулко качались, и из-за
них проблескивали окна, и зáмок, казалось, кидал на часовню угрюмые взгляды.
Обыватели косились на
них с враждебною тревогой;
они, в свою очередь, окидывали обывательское существование беспокойно-внимательными взглядами,
от которых многим становилось жутко.
Они или жестоко страдали
от преследований, если были слабы, или заставляли страдать обывателей, если обладали нужною для этого силой.
— Уб-бью! — вскрикивал
он вдруг, чувствуя во сне беспредметное беспокойство
от нашего присутствия, и тогда мы испуганною стаей кидались врозь.
Начать с того, что, не справляясь ни у кого об утверждении,
он сразу произвел себя в генералы и требовал
от обывателей соответствующих этому званию почестей.
Так как при этом
он всегда умел придать спектаклю интерес современности, намекая на какое-нибудь всем известное дело, и так как, кроме того,
он был большой знаток судебной процедуры, то немудрено, что в самом скором времени из дома секретаря выбегала кухарка, что-то совала Туркевичу в руку и быстро скрывалась, отбиваясь
от любезностей генеральской свиты.
А так как каждый раз
он получал поспектакльную плату, то натурально, что грозный тон постепенно смягчался, глаза исступленного пророка умасливались, усы закручивались кверху, и представление
от обличительной драмы переходило к веселому водевилю.
Основывались эти слухи главным образом на той бесспорной посылке, что человек не может существовать без пищи, а так как почти все эти темные личности, так или иначе, отбились
от обычных способов ее добывания и были оттерты счастливцами из зáмка
от благ местной филантропии, то отсюда следовало неизбежное заключение, что
им было необходимо воровать или умереть.
И
он отворачивался
от меня с досадою и болью.
Порой, спрятавшись в кустах, я наблюдал за
ним; я видел, как
он шагал по аллеям, все ускоряя походку, и глухо стонал
от нестерпимой душевной муки.
Но
он, пробудясь
от мрачного и безнадежного созерцания, сурово взглянул на меня и осадил холодным вопросом...
Мне ничего не было нужно. Я быстро отвернулся, стыдясь своего порыва, боясь, чтоб отец не прочел
его в моем смущенном лице. Убежав в чащу сада, я упал лицом в траву и горько заплакал
от досады и боли.
Шатаясь по улицам, я всматривался детски-любопытными глазами в незатейливую жизнь городка с
его лачугами, вслушивался в гул проволок на шоссе, вдали
от городского шума, стараясь уловить, какие вести несутся по
ним из далеких больших городов, или в шелест колосьев, или в шепот ветра на высоких гайдамацких могилах.
Между тем моим товарищам надоело стоять внизу, ожидая
от меня известий, и потому один из
них, проделав ту же процедуру, какую проделал я раньше, повис рядом со мною, держась за оконную раму.
Но вдруг лицо
его исказилось
от страха;
он вскрикнул и мгновенно исчез, спрыгнув с окна. Я инстинктивно оглянулся и увидел странное явление, поразившее меня, впрочем, больше удивлением, чем ужасом.
Я несколько отодвинулся
от стены и, согласно рыцарским правилам нашего базара, тоже положил руки в карманы. Это было признаком, что я не боюсь противника и даже отчасти намекаю на мое к
нему презрение.
— А отец говорит
ему: «Подите
от меня вон!»
Все это заставило меня глубоко задуматься. Валек указал мне моего отца с такой стороны, с какой мне никогда не приходило в голову взглянуть на
него: слова Валека задели в моем сердце струну сыновней гордости; мне было приятно слушать похвалы моему отцу, да еще
от имени Тыбурция, который «все знает»; но вместе с тем дрогнула в моем сердце и нота щемящей любви, смешанной с горьким сознанием: никогда этот человек не любил и не полюбит меня так, как Тыбурций любит своих детей.
А пока я стал ходить между могилами, присматриваясь к
ним от нечего делать и стараясь разобрать стертые надписи на обросших мхом надгробных камнях.
Две струи света резко лились сверху, выделяясь полосами на темном фоне подземелья; свет этот проходил в два окна, одно из которых я видел в полу склепа, другое, подальше, очевидно, было пристроено таким же образом; лучи солнца проникали сюда не прямо, а прежде отражались
от стен старых гробниц;
они разливались в сыром воздухе подземелья, падали на каменные плиты пола, отражались и наполняли все подземелье тусклыми отблесками; стены тоже были сложены из камня; большие широкие колонны массивно вздымались снизу и, раскинув во все стороны свои каменные дуги, крепко смыкались кверху сводчатым потолком.
—
Он не будет, — вступилась и Маруся, с полным убеждением отстраняя
от меня ужасное подозрение.
Он казался сильно уставшим. Платье
его было мокро
от дождя, лицо тоже; волосы слиплись на лбу, во всей фигуре виднелось тяжелое утомление. Я в первый раз видел это выражение на лице веселого оратора городских кабаков, и опять этот взгляд за кулисы, на актера, изнеможенно отдыхавшего после тяжелой роли, которую
он разыгрывал на житейской сцене, как будто влил что-то жуткое в мое сердце. Это было еще одно из тех откровений, какими так щедро наделяла меня старая униатская «каплица».
Я даже чувствовал, как из глубины души во мне подымается вся горечь презрения, но я инстинктивно защищал мою привязанность
от этой горькой примеси, не давая
им слиться.
Я всегда боялся отца, а теперь тем более. Теперь я носил в себе целый мир смутных вопросов и ощущений. Мог ли
он понять меня? Мог ли я в чем-либо признаться
ему, не изменяя своим друзьям? Я дрожал при мысли, что
он узнает когда-либо о моем знакомстве с «дурным обществом», но изменить этому обществу, изменить Валеку и Марусе я был не в состоянии. К тому же здесь было тоже нечто вроде «принципа»: если б я изменил
им, нарушив данное слово, то не мог бы при встрече поднять на
них глаз
от стыда.
В эту минуту во мне сказался сын моего отца.
Он не добился бы
от меня иного ответа самыми страшными муками. В моей груди, навстречу
его угрозам, подымалось едва сознанное оскорбленное чувство покинутого ребенка и какая-то жгучая любовь к тем, кто меня пригрел там, в старой часовне.
— Передай это… Тыбурцию… Скажи, что я покорнейше прошу
его, — понимаешь?.. покорнейше прошу — взять эти деньги…
от тебя… Ты понял?.. Да еще скажи, — добавил отец, как будто колеблясь, — скажи, что если
он знает одного тут… Федоровича, то пусть скажет, что этому Федоровичу лучше уйти из нашего города… Теперь ступай, мальчик, ступай скорее.
Неточные совпадения
Деревня, где скучал Евгений, // Была прелестный уголок; // Там друг невинных наслаждений // Благословить бы небо мог. // Господский дом уединенный, // Горой
от ветров огражденный, // Стоял над речкою. Вдали // Пред
ним пестрели и цвели // Луга и нивы золотые, // Мелькали сёлы; здесь и там // Стада бродили по лугам, // И сени расширял густые // Огромный, запущенный сад, // Приют задумчивых дриад.
Она, взглянуть назад не смея, // Поспешный ускоряет шаг; // Но
от косматого лакея // Не может убежать никак; // Кряхтя, валит медведь несносный; // Пред
ними лес; недвижны сосны // В своей нахмуренной красе; // Отягчены
их ветви все // Клоками снега; сквозь вершины // Осин, берез и лип нагих // Сияет луч светил ночных; // Дороги нет; кусты, стремнины // Метелью все занесены, // Глубоко в снег погружены.
Перескажу простые речи // Отца иль дяди-старика, // Детей условленные встречи // У старых лип, у ручейка; // Несчастной ревности мученья, // Разлуку, слезы примиренья, // Поссорю вновь, и наконец // Я поведу
их под венец… // Я вспомню речи неги страстной, // Слова тоскующей любви, // Которые в минувши дни // У ног любовницы прекрасной // Мне приходили на язык, //
От коих я теперь отвык.
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За
ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты,
от кого я пьян бывал!
Латынь из моды вышла ныне: // Так, если правду вам сказать, //
Он знал довольно по-латыни, // Чтоб эпиграфы разбирать, // Потолковать об Ювенале, // В конце письма поставить vale, // Да помнил, хоть не без греха, // Из Энеиды два стиха. //
Он рыться не имел охоты // В хронологической пыли // Бытописания земли; // Но дней минувших анекдоты, //
От Ромула до наших дней, // Хранил
он в памяти своей.