Неточные совпадения
Только несчастные изгнанники
не нашли и теперь в городе своей колеи.
Мы
не имели причин
не верить этим ужасным признаниям; нас
только удивляло то обстоятельство, что у Лавровского было, по-видимому, несколько отцов, так как одному он пронзал мечом сердце, другого изводил медленным ядом, третьего топил в какой-то пучине.
Его били, оплевывали, закидывали грязью, а он даже
не старался избегать поношений; он
только ревел во весь голос, и слезы градом катились у него из глаз по уныло обвисшим усам.
Если
только это была правда, то уже
не подлежало спору, что организатором и руководителем сообщества
не мог быть никто другой, как пан Тыбурций Драб, самая замечательная личность из всех проблематических натур,
не ужившихся в старом зáмке.
Мальчик, по имени Валек, высокий, тонкий, черноволосый, угрюмо шатался иногда по городу без особенного дела, заложив руки в карманы и кидая по сторонам взгляды, смущавшие сердца калачниц. Девочку видели
только один или два раза на руках пана Тыбурция, а затем она куда-то исчезла, и где находилась — никому
не было известно.
Тогда я шел далее. Мне нравилось встречать пробуждение природы; я бывал рад, когда мне удавалось вспугнуть заспавшегося жаворонка или выгнать из борозды трусливого зайца. Капли росы падали с верхушек трясунки, с головок луговых цветов, когда я пробирался полями к загородной роще. Деревья встречали меня шепотом ленивой дремоты. Из окон тюрьмы
не глядели еще бледные, угрюмые лица арестантов, и
только караул, громко звякая ружьями, обходил вокруг стены, сменяя усталых ночных часовых.
Мне все казалось, что где-то там, в этом большом и неведомом свете, за старою оградой сада, я найду что-то; казалось, что я что-то должен сделать и могу что-то сделать, но я
только не знал, что именно; а между тем навстречу этому неведомому и таинственному во мне из глубины моего сердца что-то подымалось, дразня и вызывая.
Солнце недавно еще село за гору. Город утонул в лилово-туманной тени, и
только верхушки тополей на острове резко выделялись червонным золотом, разрисованные последними лучами заката. Мне казалось, что с тех пор, как я явился сюда, на старое кладбище, прошло
не менее суток, что это было вчера.
Прошло еще несколько дней. Члены «дурного общества» перестали являться в город, и я напрасно шатался, скучая, по улицам, ожидая их появления, чтобы бежать на гору. Один
только «профессор» прошел раза два своею сонною походкой, но ни Туркевича, ни Тыбурция
не было видно. Я совсем соскучился, так как
не видеть Валека и Марусю стало уже для меня большим лишением. Но вот, когда я однажды шел с опущенною головою по пыльной улице, Валек вдруг положил мне на плечо руку.
При упоминании о яблоках Валек быстро повернулся ко мне, как будто хотел что-то сказать, но
не сказал ничего, а
только посмотрел на меня странным взглядом.
Я пошел тихо и часто оглядывался, ожидая, что Валек меня догонит; однако я успел взойти на гору и подошел к часовне, а его все
не было. Я остановился в недоумении: передо мной было
только кладбище, пустынное и тихое, без малейших признаков обитаемости,
только воробьи чирикали на свободе, да густые кусты черемухи, жимолости и сирени, прижимаясь к южной стене часовни, о чем-то тихо шептались густо разросшеюся темной листвой.
— Вот, domine, как немного нужно человеку, — говорил Тыбурций. —
Не правда ли? Вот мы и сыты, и теперь нам остается
только поблагодарить бога и клеванского капеллана…
Из этой странной и запутанной речи я понял
только, что способ приобретения был
не совсем обыкновенный, и
не удержался, чтоб еще раз
не вставить вопроса...
— Малый
не лишен проницательности, — продолжал опять Тыбурций по-прежнему, — жаль
только, что он
не видел капеллана; у капеллана брюхо, как настоящая сороковая бочка, и, стало быть, объедение ему очень вредно. Между тем мы все, здесь находящиеся, страдаем скорее излишнею худобой, а потому некоторое количество провизии
не можем считать для себя лишним… Так ли я говорю, domine?
Она ни на что
не жаловалась,
только все худела; лицо ее все бледнело, глаза потемнели, стали больше, веки приподнимались с трудом.
— Твой отец, малый, самый лучший из всех судей, начиная от царя Соломона… Однако знаешь ли ты, что такое curriculum vitae [Краткое жизнеописание. (Ред.)]? He знаешь, конечно. Ну а формулярный список знаешь? Ну, вот видишь ли: curriculum vitae — это есть формулярный список человека,
не служившего в уездном суде… И если
только старый сыч кое-что пронюхал и сможет доставить твоему отцу мой список, то… ах, клянусь богородицей,
не желал бы я попасть к судье в лапы…
У него есть глаза и сердце
только до тех пор, пока закон спит себе на полках; когда же этот господин сойдет оттуда и скажет твоему отцу: «А ну-ка, судья,
не взяться ли нам за Тыбурция Драба или как там его зовут?» — с этого момента судья тотчас запирает свое сердце на ключ, и тогда у судьи такие твердые лапы, что скорее мир повернется в другую сторону, чем пан Тыбурций вывернется из его рук…
Ясные дни миновали, и Марусе опять стало хуже. На все наши ухищрения с целью занять ее она смотрела равнодушно своими большими потемневшими и неподвижными глазами, и мы давно уже
не слышали ее смеха. Я стал носить в подземелье свои игрушки, но и они развлекали девочку
только на короткое время. Тогда я решился обратиться к своей сестре Соне.
У Сони была большая кукла, с ярко раскрашенным лицом и роскошными льняными волосами, подарок покойной матери. На эту куклу я возлагал большие надежды и потому, отозвав сестру в боковую аллейку сада, попросил дать мне ее на время. Я так убедительно просил ее об этом, так живо описал ей бедную больную девочку, у которой никогда
не было своих игрушек, что Соня, которая сначала
только прижимала куклу к себе, отдала мне ее и обещала в течение двух-трех дней играть другими игрушками, ничего
не упоминая о кукле.
Соня старалась унять ее, но своими наивными уверениями, что ей кукла
не нужна, что кукла ушла гулять и скоро вернется,
только вызывала недоумение служанок и возбуждала подозрение, что тут
не простая пропажа.
Как
только я вынул куклу из рук лежащей в забытьи девочки, она открыла глаза, посмотрела перед собой мутным взглядом, как будто
не видя меня,
не сознавая, что с ней происходит, и вдруг заплакала тихо-тихо, но вместе с тем так жалобно, и в исхудалом лице, под покровом бреда, мелькнуло выражение такого глубокого горя, что я тотчас же с испугом положил куклу на прежнее место.
Отец опять тяжело вздохнул. Я уже
не смотрел на него,
только слышал этот вздох, — тяжелый, прерывистый, долгий… Справился ли он сам с овладевшим им исступлением, или это чувство
не получило исхода благодаря последующему неожиданному обстоятельству, я и до сих пор
не знаю. Знаю
только, что в эту критическую минуту раздался вдруг за открытым окном резкий голос Тыбурция...
Ничего этого тогда для меня
не существовало; был
только маленький мальчик, в сердце которого встряхнули два разнородных чувства: гнев и любовь, — так сильно, что это сердце замутилось, как мутятся от толчка в стакане две отстоявшиеся разнородные жидкости.
В подземелье, в темном углу, на лавочке лежала Маруся. Слово «смерть»
не имеет еще полного значения для детского слуха, и горькие слезы
только теперь, при виде этого безжизненного тела, сдавили мне горло. Моя маленькая приятельница лежала серьезная и грустная, с печально вытянутым личиком. Закрытые глаза слегка ввалились и еще резче оттенились синевой. Ротик немного раскрылся, с выражением детской печали. Маруся как будто отвечала этою гримаской на наши слезы.
Неточные совпадения
Увы, на разные забавы // Я много жизни погубил! // Но если б
не страдали нравы, // Я балы б до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки;
только вряд // Найдете вы в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть
не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце мне.
— Да что ж, барин, делать, время-то такое; кнута
не видишь, такая потьма! — Сказавши это, он так покосил бричку, что Чичиков принужден был держаться обеими руками. Тут
только заметил он, что Селифан подгулял.
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались
только два, из которых одно, как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а
не человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.
Пономарев, бестия, так раскланивался, говорит: «Для вас
только, всю ярмарку, говорит, обыщите,
не найдете такого».
Все поиски, произведенные чиновниками, открыли им
только то, что они наверное никак
не знают, что такое Чичиков, а что, однако же, Чичиков что-нибудь да должен быть непременно.