Неточные совпадения
Пожалуйте. Оспа пристала, да какая! Так отхлестала бедных малюток и так изуродовала,
что страшно было смотреть на них. Маменька когда увидели сих детей своих, то, вздохнувши тяжело, покачали головою и сказали:"А
что мне в таких детях? Хоть брось их! Вот уже трех моих рождений выкидываю из моего сердца, хотя и они кровь моя. Как их любить наравне с прочими детьми! Пропали
только мои труды и болезни!"И маменька навсегда сдержали слово: Павлусю, Юрочку и Любочку они никогда
не любили за их безобразие.
Наконец, когда он объявил,
что, бывши в Петербурге, ко всем присматривался и очень ясно видел,
что женщины там сидят даже при особах в генеральских рангах, тогда они
только вынуждены были сесть, но и сидели себе на уме: когда пан полковник изволил которую о
чем спрашивать, тогда она спешила встать и, поклонясь низко его ясновельможности, опять садилась,
не сказав в ответ ничего.
Ему последовали и прочие гости, разумея один мужеский пол, поелику женщинам и подносить
не смели; они очень чинно и тихо сидели,
только повертывая пальчиками один около другого — мода эта вошла с незапамятных времен, долго держалась, но и это уже истребилось, и пальчики женского пола покойны,
не вертятся! — или кончиком вышитого платочка махали на себя, потому
что в комнате было душно от народа.
Женщины же и девушки
не должны были отнюдь есть чего-либо, но сидеть неподвижно, потупив глаза вниз, никуда
не смотреть,
не разговаривать с соседками; а могли
только, по-утреннему, или пальчиками мотать или кончиком платка махаться; иначе против них сидящие панычи осмеют их и расславят так,
что им и просветка
не будет: стыдно будет и глаза на свет показать.
Батенька, поглотив свой смех и уклонясь пану полковнику и всем гостям, вежливым образом просили извинения,
что не угостили, как должно, его ясновельможность и дорогих гостей, а
только обеспокоили их и заставили голодовать.
Пан полковник, преисполненный… чувствами,
не может ничего выговорить, а
только машет рукою и силится поднять ногу, знаками показывая,
что он хочет сесть в берлин.
Кроме этого предмета,
чего бы
только батенька ни пожелали, ни потребовали, ни приказали, маменька, как законная жена, повиновались, спешили исполнить во всей точности требуемое и приказываемое, даже и в мыслях
не ворча на батеньку.
— И
не говорите мне: все равно! Вы, конечно, глава; но я же
не раба ваша, а подружие. В
чем другом я вам повинуюся, но в детях — зась! Знайте: дети
не ваши, а наши. Петрусь на осьмом году, Павлусе
не вступно семь лет, а Трушку (это я)
что еще? —
только стукнуло шесть лет. Какое ему ученье? Он без няньки и пробыть
не может. А сколько грамоток истратится, покуда они ваши дурацкие, буки да веди затвердят. Да хотя и выучат
что, так, выросши, забудут.
Немного времени прошло, как гляжу — две служанки от матушки принесли мне всего вдоволь. Кроме обыкновенного обеда в изобильных порциях, маменька рассудили,"чтобы дитя
не затосковалось", утешить его разными лакомствами.
Чего только не нанесли мне! Пан Кнышевский по обеде отдыхал и
не приходил в школу до начала учения; следовательно, я имел время кончить свое дело отличным образом.
я, пришедши домой, пожаловался маменьке,
что пан Кнышевский
не только бьет меня каждый день, но сегодня уже и высек.
Никто вам этого, кроме действовавшего,
не расскажет, потому
что все прочие слышали
только звон, а звонившим
не занимались, да и звон с последним ударом колокола забыли, — и почитают,
что человек, или глупый мальчик,
только за тем взбирался на возвышение, чтобы пустым звоном набить уши другим…
Зато какая свобода в духе, какая радость на душе чувствуема была нами до понедельника! В субботу и воскресенье,
что бы ученик ни сделал, его
не только родители, но и сам пан Кнышевский
не имел права наказать и оставлял до понедельника, и тогда"воздавал с лихвою", как он сам говорил.
Действие субботки мне
не понравилось с первых пор. Я видел тут явное нарушение условия маменькиного с паном Кнышевским и потому
не преминул пожаловаться маменьке. Как же они чудно рассудили, так послушайте,"А
что ж, Трушко! — сказали они, гладя меня по голове: — я
не могу закона переменить. Жалуйся на своего отца,
что завербовал тебя в эту дурацкую школу. Там
не только я, но и пан Кдышевский
не властен ничего отменить.
Не от нас это установлено".
Сам
не знаю, как это сделалось,
только я понимал всю эту премудрость и быстра следовал за резким голосом пана Тимофтея, до того,
что мог пропеть с ним легонький догматик.
Маменька, как увидели и расслушали мой голос, который взобрался на самые высочайшие тоны — потому
что пан Кнышевский, дабы пощеголять дарованием ученика своего, тянул меня за ухо
что есть мочи, от
чего я и кричал необыкновенно — так вот, говорю, маменька как расслушали,
что это мой голос, от радости хотели было сомлеть, отчего должно бы им и упасть, то и побоялись, чтобы
не упасть на пана полковника или чтоб V
не сделать непристойного
чего при падении, то и удержались гостей ради, а
только начали плакать слезами радости.
Пожалуйте же,
что там, на церемонии, происходит. По окончании поклонений и подарков, Петрусь тут же был посажен, и рука брадобрея, брившего еще дедушку нашего, оголила бороду Петруся, довольно по черноте волос заметную; батенька с большим чувством смотрели на это важное и торжественное действие; а маменька пугались всякого движения бритвы, боясь, чтобы брадобрей, по неосторожности,
не перерезал горла Петрусю, и
только все ахали.
Петрусь по своему необыкновенному уму, в
чем не только прежде пан Кнышевский, но уже и пан Галушкинский, прошедший риторический класс, сознавался, равно и Павлуся, по дару к художествам, мигом выучивали свои уроки; а я, за слабою памятью,
не шел никак вдаль. Да и сам горбунчик Павлуся, выговаривая слова бойко, указывал пальцем совсем на другое слово.
Я желал, чтобы вы взглянули тогда на нашего инспектора. Недоумение, удивление, восторг,
что его — ученик так глубоко рассуждает, — все это ясно, как на вывеске у портного в Пирятине все его предметы, к мастерству относящиеся, было изображено. Когда первое изумление его прошло, тут он чмокнул губами и произнес, вскинув голову немного кверху:"Ну!"Это ничтожное «ну» означало:"ну, растет голова!"И справедливо было заключение домина! Во всем Петруся преуспел; жаль
только,
что не сочинил своей грамматики!
Какую бы ни дали ему задачу — из грамматики ли или из арифметики, он мигом,
не думавши, подпишет так, ни се, ни то, а чёрт знает
что, вздор, какой
только в голову придет.
— Помилуйте вы меня, Мирон Осипович! С
чего вы это взяли так разливаться вишневкою? Ведь у нас ее
не море, а
только три бочки. И за
что ему такая благодать сверх условленного?
Я испугался и закричал:"Батенька, пожалуйте сюда: маменька померли!"Батенька пришли и, увидев,
что они
не совсем умерли, а
только сомлели, дали мне препорядочного туза, чтобы я
не лгал, а сами принялись освобождать от обморока маменьку, шевеля ей в косу бумажкою.
Пожалуйте, о
чем бишь я рассказывал?.. Да, вот нас принялися провожать… Но я
не в состоянии вам пересказать этого чувствительного пассажа. Меня и при воспоминании слеза пронимает! Довольно скажу,
что маменька за горькими слезами
не могли ничего говорить, а
только нас благословляли;
что же принадлежит до ее сердца, то верно оно разбилося тогда на мелкие куски, и вся внутренность их разорвалася в лохмотья… ведь материнское сердце!
Что же относится до батеньки, то они показали крепкий свой дух. Немудрено: они имели крепкую комплекцию. Они
не плакали, но
не могли и слова более сказать нам, как
только:"Слушайте во всем пана Галушкинского; он ваш наставник… чтоб
не пропали даром деньги…" — и, махнув рукою, закрыли глаза, маменька ахнули и упали, а мы себе поехали…
— О, нет! — воскликнул наш реверендиссиме. — Это в описании я употребил
только риторическую фигуру, то есть исказил истину, придав ей ложный вид. Но мы морем
не поедем, потому
что не имеем приличного для того сосуда, а во-вторых, и потому,
что училище наше расположено на суше; ergo, мы сушею и поедем.
Как ни вслушивался я в ученые разговоры нашего наставника, но меня одолел сон, и я
не слыхал ни окончания на сем переезде начатого, ни в последующие затем дни в дороге нашей разговоров, потому
что лишь
только влезал в повозку, то и засыпал… ergo скажу по-ученому, я путь свой совершил спокойно для тела и рассудка,
не обременяя его никакими рассуждениями.
Само собою разумеется,
что я
не говорил таких слов, потому
что не знал о существовании и значении их, но говорили это братья мои; а я
только кланялся, отвешивая руки вперед и, касаясь длинными рукавами нарядной моей киреи до полу, восхищался.
И вот, когда я вошел еще
только в прихожую начальника, то уже
не решился
не быть ничем более, как начальником училища. Это было окончание вакаций, и родители возвращали сыновей своих из домов в училище. Нужно было вписать явку их, переписать в высший класс… ergo, с
чем родители являлись? То-то же. Я очень благоразумно избрал. И так решено:"желаю быть начальником училища!"
Учитель открыл класс речью, прекрасно сложенною, и говорил очень чувствительно. О
чем он говорил — я
не понял, потому
что и
не старался понимать. К
чему речь, написанную по правилам риторики, говорить перед готовящимися еще слушать
только синтаксис? Пустые затеи! При всякой его остановке для перевода духа я, кивая головою, приговаривал тихо:"говори!"
Я перескочил расстояние от кровати к столу и принялся… Ах как я ел! вкусно, жирно, изобильно, живописно и, вдобавок, полновластно, необязанный спешить из опасения, чтобы товарищ
не захватил лучших кусочков. Иному все это покажется мелочью,
не стоящею внимания,
не только рассказа; но я пишу о том веке, когда люди «жили», то есть одна забота, одно попечение, одна мысль, одни рассказы и суждения были все о еде: когда есть,
что есть, как есть, сколько есть. И все есть, есть и есть.
Он
только того
не знал,
чего не было на свете или в природе.
Не только знал,
что есть хореи, ямбы — чорт знает
что там еще!
Не знаю, какие аттестаты получили братья, полагаю,
что недурные, потому
что Петруся боялись
не только риторы, но самые философы; он без внимания оставлял ученость их, а в случае неповиновения и противоречия, тузил их храбро, никто
не смел ему противоборствовать.
Вот мы собрались все около стола, на котором уже шумел самовар, а Хивря хлопотала около него и
только знай закидывала свои длинные волосы на затылок, чтоб
не падали в чашки,
что нас очень веселило.
Реверендиссиме взял чашку, поклонился батеньке и маменьке и, на штатском языке, произнес желания здравия, во всем преуспеяния, изобилия в достатке, веселия в чувствах, отриновения, в горестях и т. п. и при последнем слове хлебнул,
не наливая, как бы должно, в блюдце, а прямо из чашки… обжегся сильно, делал разные гримасы и признавался после,
что только стыда ради
не швырнул чашку о пол.
Пользы ради своей, я молчал и
не растолковывал им прямого смысла песни. Зачем? Меня, за мою усладительную музыку, всегда окармливали всякими лакомствами, и всегда чуть
только батенька прогневаются на маменьку, им порядочно достанется от них, они и шлют за мною и прикажут пропеть:"Уж я мучение злое терплю", а сами плачут-плачут,
что и меры нет! Вечером же, на сон грядуще, прикажут петь:"Владычица души моей", а сами все шепчут и плачут.
Но маменька были себе на уме:
не вдруг поддавалися батеньке, а раз десять, заметив выказывающийся из-за дверей батенькин нос — у батеньки был очень большой нос — они, бывало, тогда
только спросят:"А
чего вы, Мирон Осипович?
Не желаете ли
чего?"
По приказанию родителей я, разлинеяв бумагу, написал к Петруее сам:"Знаешь ли, брат,
что? Брат Павлусь приказал тебе долго жить". Маменька прослушали и, сказав,
что очень жалко написано, прослезилися порядочно. В ответ мне Петрусь пространно описывал — и все высоким штилем — все отличные качества покойного и в заключение, утешая себя и меня, прибавил:"Теперь нам, когда батенька и маменька помрут,
не между шестью, а
только между пятью братьями — если еще который
не умрет — должно будет разделяться имением".
А
не больше, как мои дети, и в том же городе училися;
только и разницы,
что не в том училище, где я.
Уж
не только на гуслях, но и ка клавирах режут, да как!
что даже на вариации поднимаются, поют кантики, совсем отлично от прежних сложенные, — и я вам скажу, соблазнительно сложенные.
Нынешнее — или теперешнее,
не знаю, как правильнее сказать поколение, уже внуки мои, имея своих Галушкинских в другом формате, то есть костюме, с другими выражениями о тех же понятиях, с другими поступками по прежним правилам, от них-то, новых реверендиссимов наслушавшись, говорят уже,
что любовь есть приятное занятие,
что для него можно пожертвовать свободным получасом; часто необходимость при заботах тяжелых для головы, стакан лимонаду жаждущему, а
не в спокойном состоянии находящемуся, недостойная малейшего размышления,
не только позволения владеть душою, недостойная и
не могущая причинять человеку малейшей досады и тем менее горести.
Видя наше спокойствие, подсматривавшая особа,
не надеясь более
что заметить, отворила дверь и вошла… Судите о нашем замешательстве! Это вошли маменька! Это они и подсматривали за нашими деяниями. Мало сказать,
что мы покраснели, как вареные раки! Нет, мы стали гораздо краснее; и света
не взвидели,
не только пшеницы.
— И мое желание такое есть, и мне лучшей невесточки
не надо, как моя Тетяся, — сказали маменька и поцеловали ее в голову. — Так
что же будешь делать с Мироном Осиповичем? Вбил себе в голову, чтобы сделать из тебя умного; об одном
только и думает; а
Теперь я
только понял маменькины хитрости,
что им очень хотелось, чтобы я женился именно на Тетясе, как на невесте довольно богатой; и для этого, чтоб дать нам повод влюбиться друг в друга, засадили нас за один стол выбирать пшеницу, а сами подсматривали, как мы станем влюбляться. Как же им было
не любить меня паче всех детей, когда я
не только исполнял все по воле их, но предугадывал самые желания их!
Кончивши с Тетясею любовные наши восторги, я приступил притворяться больным. Батенька слепо дались в обман. При них я, лежа под шубами, стонал и охал; а чуть они уйдут, так я и вскочил, и ем, и пью,
что мне вздумается. С Тетясею амурюсь, маменька от радости хохочут, сестры — они уже знали о плане нашем — припевают нам свадебные песни. Одни
только батенька
не видели ничего и, приходя проведывать меня,
только что сопели от гнева, видя,
что им
не удается притеснить меня.
Соседки, имеющие дочерей, советовали маменьке поскорее женить Петруся, чтобы хозяин был в доме, но маменька были себе на уме: они соглашались женить, да
не Петруся, а меня, и ожидали
только, чтоб поминальные дни отошли,
чего и я ждал с нетерпением.
Да, кстати сказать,
что этот господин полковник
не то,
что пан полковник: нет той важности, нет амбиции, гонору; ездит один душою на паре лошадей, без конвою, без сурм и бубен;
не только сиди, хоть ложись при нем, он слова
не скажет и даже терпеливо сносит, когда противоречат ему.
Я полагал наверное,
что тут меня зарежут, застрелят, потому
что видел тут много стоящих в углу ружей, шпаг или сабель —
не знаю
чего, а
только все страшное…
Только теперь признаюсь,
что я во многом лукавил, будто
не могу выучиться.
Хозяин выставил на меня глаза свои и сказал:"Бог с вами, панычу!
Не одурели ли вы немного? У меня
только и есть,
что единоутробный сын Ефим, а дочерью
не благословлен и по сей день ни за
что не имею. Как же за мужской пол выдать такой же мужской пол? Образумьтесь!"
Обыкновенно все степенные люди были неотлучны от сетующих, а молодым, которые привезены родителями затем,
что не на кого было их дома оставить, отведут подалее особую комнату и просят заниматься
чем угодно, чтоб
только не скучали.