Неточные совпадения
Хоть целый
день просиди в перчатках, никто
не потревожит!
После завтрака нас вели к батеньке челом отдать, а потом за тем же к маменьке. Как же маменька любили плотно позавтракать и всегда в одиночку, без батеньки, то мы и находили у нее либо блины, либо пироги, а в постные
дни пампушки или горофяники. Маменька и уделяли нам порядочные порции и приказывали, чтобы тут же при них съедать все, а
не носиться с пищею, как собака-де.
Описав домашнее наше времяпровождение,
не излишним почитаю изложить и о делаемых батенькою «банкетах» в уреченные
дни года. И что это были за банкеты!.. Куда! В нынешнее время и
не приснится никому задать такой банкет, и тени подобного
не увидишь!., а еще говорят, что все вдалися в роскошь! Да какая была во всем чинность и регула!..
А птица — пальцем можно было
разделять, а жир с нее во рту
не помещается, так и течет!
И чего бы он в эти три
дня не спросил, должно все ему поставить; иначе он бросит все, уйдет и ни за что уже
не примется.
Ну,
не наше
дело рассуждать, а знает про то кофейный шелковый платок, который
не раз в таком случае слетал с маменькиной головы, несмотря на то, что навязан был на подкапок из синей сахарной бумаги.
И много происходит тут веселых шуток. Смех, забавные речи, острые и умные слова занимают молодых людей, которые и
не заметят, как
день пройдет.
Осмотрев все, возвращаются в дом, где маменька между тем угощали женский пол… чем вздумали; и как при этом
не присутствовал никто из мужеского пола, то, по натуральности,
дело было на порядках…
Выкушав также до
дна и сей кубок, пан полковник обнимает батеньку, а они, поймав ручку его, цалуют несколько раз и благодарят в отборных, униженных выражениях за сделанную отличную честь своим посещением и проч.; а маменька, также ухитряся, схватила другую ручку пана полковника и, цалуя, извиняются, что
не могли прилично угостить нашего гостя, проморили его целый
день голодом, потому что все недостойно было такой особы и проч.
Даже до чего! — кормление птиц и кабанов было под неограниченным распоряжением маменьки, и они были к этому
делу весьма склонны и искусны в нем, знали все части по этой отрасли и
не позволяли ничего переменять.
— Помилуйте вы меня, Мирон Осипович! Человек вы умный, и умнее вас я в свой век никого
не знавала и
не видала, а что ни скажете, что ни сделаете, что ни выдумаете, то все это так глупо, что совершенно надобно удивляться, плюнуть (тут маменька в самом
деле плюнули) и замолчать. — Но они плюнуть плюнули, а замолчать
не замолчали и продолжали в том же духе.
Я таки
не наудивляюсь перемене и батенькиного обхождения. Бывало, при малейшем противоречном слове маменька
не могли уже другого произнести, ибо очутивалися в другой комнате, разумеется, против воли… но это
дело семейное; а тут папенька смотрели на маменьку удивленными глазами, пыхтели, надувалися и, как увидели слезы ее, то, конечно, войдя в материнские чувства, сказали без гнева и размышления, а так, просто, дружелюбно...
Наконец, пришло наше к нам.
Не увидели, как и год прошел. Перед покровым-днем призван был наш стихарный дьячок, пан Тимофтей Кнышевский, и спрошен о времени, когда пристойнее начинать учение детей.
Пан Кнышевский, кашлянувши несколько раз по обычаю дьячков, сказал:"Вельможные паны и благодетели! Премудрость чтения и писания
не ежедневно дается. Подобает начать оную со
дня пророка Наума, первого числа декемвриа месяца. Известно, что от
дней Адама, праотца нашего, как его сын, так и все происшедшие от них народы и языки
не иначе начинали посылать детей в школу, как на пророка Наума, еже есть первого декемвриа; в иной же
день начало
не умудрит детей. Сие творится во всей вселенной".
Если бы маменькина воля была, они меня
не отдали бы ни в школу к пану Кнышевскому и никуда
не отпустили бы меня от себя, потому что им со мною большая утеха была: как посадят меня подле себя, так я готов целый
день просидеть,
не вставая с места, и
не проговорить ни слова; сколько б ни пожаловали мне чего покушать, я все, без упрямства, молча, уберу и опять молчу.
И вот наступил роковой
день!.. Первого декабря нас накормили выше всякой меры. Батенька, благословляя нас, всплакнули порядочно. Они были чадолюбивы, да скрывали свою нежность к нам до сего часа; тут
не могли никак удержаться!.. Приказывали нам отныне почитать и уважать пана Кнышевского, как его самого, родителя, а притом… Тут голос батеньки изменился, и, они, махнув рукою, сказали: «после», перецеловали нас, обливая слезами своими, и ушли в спальню.
Пан Тимофтей, встретив нас, ввел в школу, где несколько учеников, из тутошних казацких семейств, твердили свои «стихи» (уроки). Кроме нас, панычей, в тот же
день, на Наума, вступило также несколько учеников. Пан Кнышевский, сделав нам какое-то наставление, чего мы, как еще неученые,
не могли понять, потому что он говорил свысока, усадил нас и преподал нам корень, основание и фундамент человеческой мудрости. Аз, буки, веди приказано было выучить до обеда.
Немного времени прошло, как гляжу — две служанки от матушки принесли мне всего вдоволь. Кроме обыкновенного обеда в изобильных порциях, маменька рассудили,"чтобы дитя
не затосковалось", утешить его разными лакомствами. Чего только
не нанесли мне! Пан Кнышевский по обеде отдыхал и
не приходил в школу до начала учения; следовательно, я имел время кончить свое
дело отличным образом.
я, пришедши домой, пожаловался маменьке, что пан Кнышевский
не только бьет меня каждый
день, но сегодня уже и высек.
А понеже придумано писание, то и все покойники от Адама до сего
дне, все до единого переписаны и записаны в поминальные грамотки, и никто без поминания
не остается.
И ученик провозглашал:"помни
день субботний…"и прочее, слово за словом, медленно; а пан Кнышевский полагал шуйцею брата Петра на ослон, а десницею ударял розгою, и
не по платью, а в чистоту… ударял же по расположению своему к ученику — или во всю руку или слегка; а также или сыпал удары часто, или отпускал их медленно.
В радостный тот
день, когда пан полковник и гости сели за обеденный стол, как мы, дети,
не могли находиться вместе с высокопочтенными особами за одним столом, то и я, поев прежде порядочно, скрывался с дьяченком под нашим высоким крыльцом, а пан Киышевский присел в кустах бузины в саду, ожидая благоприятного случая.
Батенька, как были очень благоразумны, то им первым на мысль пришло:
не слепцы ли это поют? Но, расслушав ирмолойное искусство и разительный, окселентующий голос пана Тимофтея, как сидели в конце стола, встали, чтоб посмотреть, кто это с ним так сладко поет? Подошли к дверям, увидели и остолбенели… Наконец, чтоб
разделить радость свою с маменькою, тут же у стола стоявшею, отозвались к ней...
Торжество мое было совершенное. После этого достопримечательного
дня мне стало легче. В школе — знал ли я,
не знал урока — пан Кнышевский
не взыскивал, а по окончании учения брал меня с собою и водил в дом богатейших казаков, где мы пели разные псалмы и канты. Ему давали деньги, а меня кормили сотами, огурцами, молочною кашею или чем другим, по усердию.
Трепещущий, как осиновый лист, вошел в хату пан Кнышевский, где уже Петрусь, как ни в чем
не бывало, читал псалтырь бегло и
не борзяся, а прочие школяры предстояли. Первое его
дело было поспешно выхватить из зеленого поставца калгановую и другие водки и потом толстым рядном покрыть его, чтобы душа дьячихи, по обещанию своему там присутствующая,
не могла видеть деяний его.
Увидев, что Петрусь, оголив свою бороду, начал обращение свое с нею как совершенный муж, коему — по словам батеньки разрешается на вся, он начал ее держать почти взаперти во все то время, пока панычи были в школе, следовательно, весь
день; а на ночь он запирал ее в комнате и бдел, чтобы никто
не обеспокоил ее ночною порою.
Пан Кнышевский охотно давал себя связывать, и мы уверены были, что он без ворожбы с места
не подвинется, а потому
день ото
дня беспечнее были насчет его: слабо связывали ему руки и почти
не запирали школы, введя его туда.
Тут он в самом
деле взбесился и"возрыкал аки вепрь дикий", как сам после рассказывал. Виновный пробежал мимо его, за ворота, на улицу…
Не понимая, в чем
дело, мы также пустились"во все лопатки"за Петрусем домой!
Так куда же было пану Кнышевскому подумать тягаться с батенькою, так уважаемым и чтимым
не только всею полковою старшиною, но и самим ясновельможным паном полковником? Где бы и как он ни повел
дело, все бы дошло до рассудительности пана полковника, который один решал все и всякого рода
дела. Мог ли выиграть ничтожный дьячок против батеньки, который был"пан на всю губу"? И потому он и бросил все
дело, униженно прося батеньку, чтобы уже ни один паныч
не ходил к нему в школу.
— Стол вместе с нами всегда, — рассказывали батенька, однако ж вполголоса, потому что сами видели, что проторговались, дорогонько назначили, — стол с нами, кроме банкетов: тогда он обедает с шляхтою; жить в панычевской; для постели войлок и подушка. В зимние вечера одна свеча на три
дня. В месяц раз позволение проездиться на таратайке к знакомым священникам,
не далее семи верст. С моих плеч черкеска, какая бы ни была, и по пяти рублей от хлопца, то есть пятнадцать рублей в год.
— Нуте же, полно, — сказали батенька, возвышая голос, —
не давайте воли язычку. Вы знаете меня. Идите себе к своему
делу.
Не ваше
дело рассуждать".
Надобно знать, что у нас к обеду готовился один
день борщ, а в другой
день суп, чтобы
не прискучило.
— Вселенную как хотите, мне до нее нужды мало, — отвечали маменька, кому хотите, тому ее и отдавайте:
не мною нажитое добро; но вишневкою
не согласна разливаться. Это
дело другое.
Домине Галушкинский и братья мои озабочены были своими
делами и
не имели времени подметить мои занятия и полюбоваться моим художеством...
Батенька целый
день не могли успокоиться и знай твердили, что книга их по кунштам была неоцененна; что иконописец, расписывающий в ближнем селении иконостас, сам предлагал за нее десять рублей.
Маменька же, хотя и
не смели на глаза показываться батеньке, но, сидя в другой комнате, переговаривали их слова тихонько:"Десять рублей, великое
дело! Кажется, своя утроба дороже стоит".
Жена моя то и
дело, что по слабости натуры сомлевает, но щекотать ей в носу даже и я
не смею: строжайше запретила,
не объяснив причины.
Как ни вслушивался я в ученые разговоры нашего наставника, но меня одолел сон, и я
не слыхал ни окончания на сем переезде начатого, ни в последующие затем
дни в дороге нашей разговоров, потому что лишь только влезал в повозку, то и засыпал… ergo скажу по-ученому, я путь свой совершил спокойно для тела и рассудка,
не обременяя его никакими рассуждениями.
Близко ли, далеко ли отстоял город; скоро ли,
не скоро, — но нас довезли и расположили на квартире у какого-то обывателя. Квартира была со всеми удобствами и весьма близко от училища. Бабуся, прибыв прежде нас, расположилась со своим хозяйством и употчевала нас ужином вкусным, жирным, изобильным. Спасибо ей! Она была мастерица своего
дела.
Нас, синтаксистов, было большое число, и все однолетки. До прихода учителя я подружился со всеми до того, что некоторых приколотил и от других был взаимно поколочен. Для первого знакомства
дела шли хорошо. Звон колокольчика возвестил приход учителя, и мы поспешили кое-как усесться. Имея от природы характер меланхоличный, то есть комплекцию кроткую, застенчивую, я
не любил выставляться, а потому и сел далее всех, правда, и с намерением, что авось либо меня
не заметят, а потому и
не спросят.
"Напрасно беспокоитеся, домине учитель! — рассуждал я, поспешая к трудолюбивой бабусе, с рассвета заботившейся о пирожках к завтраку нашему. — Учить вашего урока
не буду и
не буду". О, да и позавтракал же я в тот
день знатно!..
Домине Галушкииский целый
день не обратил ни малейшего внимания, твержу ли я свой урок и чем занимаюсь. А в силу того, я в книгу и
не заглядывал, а целый
день проиграл с соседними ребятишками в бабки, свайку и мяч.
Домине инспектор принялся меня ужасно стыдить: напоминал мне шляхетское мое происхождение, знатность рода Халявских и в conclusio — так назвал он — запретил мне в тот
день ходить в школу."Стыдно-де и мне, что мой ученик на первый класс
не исправен с уроком".
Мне к ним
дела нет, и они меня
не знай.
Пожалуйте. По уходе их я в сильной горести упал на постель и разливался в слезах. В самом же
деле, если беспристрастно посудить, то мое положение было ужаснейшее! Лишиться в жизни одного завтрака!.. Положим, я сегодня буду обедать, завтра также будет изобильный завтрак; но где я возьму сегодняшний? Увы, он перешел в желудки братьев и наставника, следовательно — а все таки
не ergo, — поступив в вечность, погиб для меня безвозвратно… Горесть убивала меня!..
Маменька, боясь, чтоб он вовсе
не отказался — тогда куда бы
девать этот чай? — даже побожились, уверяя, что этот напиток вовсе
не хмельной.
Оставляю ученые рассуждения и обращаюсь к своей материи. Батенька
не хотели наслаждаться одним удовольствием, доставляемым ученостью сыновей своих, и пожелали
разделить свое с искренними приятелями своими. На таков конец затеяли позвать гостей обедать на святках. И перебранили же маменька и званых гостей, и учивших нас, и кто выдумал эти глупые науки! И вое однако ж тихомолком, чтоб батенька
не слыхали; все эти проклятия ушли в уши поварки, когда приходила требовать масла, соли, оцета, родзынков и проч.
Словно под гору,
не останавливаясь и
не мигая глазами, но голосом решительным и с совершенною уверенностью, что говорит
дело.
Я заиграл:"Где, где, ах, где укрыться? О, грозный
день! лютейший час!"Слушали они, слушали и вдруг меня остановили."
Не играй и этой, сказали они, — это, видишь, сложено на страшный суд. Тут поминается и грозный
день, и лютый час, и где укрыться!.. Ох, боже мой! Я и помыслить боюсь о страшном суде! Я, благодаря бога, христианка: так я эту ужасную мысль удаляю от себя. Нет ли другого кантика?"