Неточные совпадения
Да во всем, и
в просвещении, и
в обхождений, и во вкусе, и
в политике, так
что не успеешь приглядеться к чему-нибудь, смотри — уже опять новое.
Маменька плакали (они были очень слезливы: чуть услышат
что печальное, страшное или
не по их чувствам и воле, тотчас примутся
в слезы; такая была их натура) и уверяли,
что точно должно быть у них сыну, но батенька решительно сказали:"Это у тебя, душко, мехлиодия!"Так батенька называли меланхолию, которой приписывали все несбыточные затеи.
Маменька плакали, убивались и несколько раз хотели сомлеть (
что теперь называется —
в обморок упасть), однако
не сомлевали, а ушли
в другую горницу и шопотом укоряли батеньку,
что они тиран, живьем зарезывают детей своих.
Батенька этого
не слыхали, а если бы и слышали, то это бы их
не удержало. Они были очень благоразумны и почитали,
что никто и ничего умнее их
не выдумает; и маменька
в том соглашались, но
не во всяком случае, как увидим далее…
Пожалуйте. Оспа пристала, да какая! Так отхлестала бедных малюток и так изуродовала,
что страшно было смотреть на них. Маменька когда увидели сих детей своих, то, вздохнувши тяжело, покачали головою и сказали:"А
что мне
в таких детях? Хоть брось их! Вот уже трех моих рождений выкидываю из моего сердца, хотя и они кровь моя. Как их любить наравне с прочими детьми! Пропали только мои труды и болезни!"И маменька навсегда сдержали слово: Павлусю, Юрочку и Любочку они никогда
не любили за их безобразие.
Мяса по утрам
не давали для здоровья, и хотя мы с жадностью кидались к оловянному блюду,
в коем была наша пища, и скоро уписывали все, но няньки подливали нам снова и заставляли, часто с толчками, чтобы мы еще ели, потому, говорили они,
что маменька с них будут взыскивать, когда дети мало покушали из приготовленного.
Но за
что я попал
в такую честь, хоть убейте меня,
не знаю!..
Я, по счастью моему, был
в Петербурге —
не из тщеславия хвалюсь этим, а к речи пришлось — обедал у порядочных людей и даже обедывал
в «Лондоне», да
не в том Лондоне,
что есть
в самой Англии город, а просто большой дом,
не знаю, почему «Лондоном» называемый, так я, и там обедывая, — духа такого борща
не видал.
Что бы мы
не делили между собой, раздел всегда оканчивался ссорою и
в пользу одного из нас,
что заставило горбунчика-Павлусю сказать один раз при подобном разделе:"Ах, душечки, братцы и сестрицы! Когда бы вы скорее все померли, чтобы мне
не с кем было делиться и ссориться!".
Описав домашнее наше времяпровождение,
не излишним почитаю изложить и о делаемых батенькою «банкетах»
в уреченные дни года. И
что это были за банкеты!.. Куда!
В нынешнее время и
не приснится никому задать такой банкет, и тени подобного
не увидишь!., а еще говорят,
что все вдалися
в роскошь! Да какая была во всем чинность и регула!..
"Так ты вот
что сделай, — сказали маменька,
не долго думавши: — заднюю часть барана употреби на стол, а передняя пусть живет и пасется
в поле, пока до случая".
И
чего бы он
в эти три дня
не спросил, должно все ему поставить; иначе он бросит все, уйдет и ни за
что уже
не примется.
Конюха на конюшенном дворе принимают лучшего овса и ссыпают его
в свои закрома; заботятся о привозе сена из лучшего стожка и скидывают его на конюшню, чтобы все это задать гостиным лошадям по приезде их, дабы люди после
не осуждали господ: такие-де хозяева,
что о лошадях и
не позаботились.
Зато уже
чего требует, все
в точности спешат ему выдавать, хотя маменька и
не пропустят, чтоб
не поворчать:"А. чтоб он подавился! какую пропасть требует масла! а рыжу? а родзынков? видимо-невидимо!
Ну,
не наше дело рассуждать, а знает про то кофейный шелковый платок, который
не раз
в таком случае слетал с маменькиной головы, несмотря на то,
что навязан был на подкапок из синей сахарной бумаги.
Кто
не имел на
чем приехать, тот пешком пришел с семейством, принеся
в узелке нарядное платье, потому
что тут
в простом невозможно было бы показаться.
(Тут все, написанное мною, моя невестка, второго сына жена, женщина модная, воспитанная
в пансионе мадам Гросваш, зачернила так,
что я
не мог разобрать, а повторить —
не вспомнил,
что написал было. Ну, да и нужды нет. Мы и без того все знаем все. Гм!).
Наконец, когда он объявил,
что, бывши
в Петербурге, ко всем присматривался и очень ясно видел,
что женщины там сидят даже при особах
в генеральских рангах, тогда они только вынуждены были сесть, но и сидели себе на уме: когда пан полковник изволил которую о
чем спрашивать, тогда она спешила встать и, поклонясь низко его ясновельможности, опять садилась,
не сказав
в ответ ничего.
Ему последовали и прочие гости, разумея один мужеский пол, поелику женщинам и подносить
не смели; они очень чинно и тихо сидели, только повертывая пальчиками один около другого — мода эта вошла с незапамятных времен, долго держалась, но и это уже истребилось, и пальчики женского пола покойны,
не вертятся! — или кончиком вышитого платочка махали на себя, потому
что в комнате было душно от народа.
Его ясновельможность, пан полковник, изволил садиться, по обычаю, на самом первом месте,
в голове стола; подле него
не было приготовлено другого места, потому
что никому же
не следует сидеть наравне с такою важного ранга особою.
Маменька, бывало, из другой комнаты кивнут пальцем на виновную — а иногда им и покажется,
что она будто виновата — так, вызвавши, схватят ее за косы и тут же ну-ну-ну-ну! да так ее оттреплют,
что девка
не скоро
в разум придет.
Несмотря на то,
что у гостей мужского пола нагревались чубы и рделися щеки еще при первой перемене, батенька, с самого начала стола, ходили и, начиная с пана полковника и до последнего гостя, упрашивали побольше кушать, выбирая из мисок куски мяс, и клали их на тарелки каждому и упрашивали скушать все; даже вспотеют, ходя и кланяясь, а все просят, приговаривая печальным голосом,
что конечно-де я
чем прогневал пана Чупринского,
что он обижает меня и
в рот ничего
не берет?
Ах, сколько было подобных веселых, острых, замысловатых игр! И где это все теперь?.. Посмотрите на теперешнее юношество — так ли оно воспитано? Кожа да кости! Как образованы!
Не распознаешь от взрослых мужей.
В чем упражняются? Наука да учение. Как ведут себя? Совсем противно своему возрасту… Об этом предмете поговорю после…
Вот панночки, соскучась,
что панычи
не пристают к ним и даже
не обращают на них внимания, приступают к хитростям: начинается между ними игра
в короли."Король, король,
что прикажете делать?" — спрашивает каждая у избранного из них короля.
—
В стыдное место поцаловать короля! — приказывает король другой. Всеобщий, хохот, и все смотрят на смутившуюся."
Что же?
чего ты стала? ты думаешь
что?.. разве
не знаешь?" — так кричат ей подруги, и одна из них предлагает:"Дай я за тебя исполню".
Сладко так,
что губ
не разведешь: так и елипаются; вкусно так,
что самый нектар
не стоит против него ничего; благоуханно так,
что я,
в бытность мою
в Петербурге, ни
в одном «козмаитическом» магазине
не находил подобных духов.
Осмотрев все, возвращаются
в дом, где маменька между тем угощали женский пол…
чем вздумали; и как при этом
не присутствовал никто из мужеского пола, то, по натуральности, дело было на порядках…
Между тем,
в продолжение этого времени, панночки, наигравшися
в короли,
не имея
чем заняться,"скуки ради"идут к реке, за садом протекающей, и там купаются.
Выкушав также до дна и сей кубок, пан полковник обнимает батеньку, а они, поймав ручку его, цалуют несколько раз и благодарят
в отборных, униженных выражениях за сделанную отличную честь своим посещением и проч.; а маменька, также ухитряся, схватила другую ручку пана полковника и, цалуя, извиняются,
что не могли прилично угостить нашего гостя, проморили его целый день голодом, потому
что все недостойно было такой особы и проч.
Пан полковник, преисполненный… чувствами,
не может ничего выговорить, а только машет рукою и силится поднять ногу, знаками показывая,
что он хочет сесть
в берлин.
Берлин тронулся, сурмы засурмили, бубны забубнили
в честь полковника,
чего он, однако же, слышать
не мог.
Но когда пан полковник, даже побожася, уверил батеньку,
что они
в поход никогда
не пойдут, то батенька и согласился остаться
в военной службе; но сотничества, за другими охотниками, умевшими особым манером снискивать милости полковника, батенька никогда
не получили и, стыда ради, всегда говорили,
что они выше чина ни за
что не желают, как подпрапорный, и любили слышать, когда их этим рангом величали, да еще и вельможным, хотя, правду сказать, подпрапорный, и
в сотне"
не много мог", а для посторонних и того менее.
Даже до
чего! — кормление птиц и кабанов было под неограниченным распоряжением маменьки, и они были к этому делу весьма склонны и искусны
в нем, знали все части по этой отрасли и
не позволяли ничего переменять.
Но когда батенька вмешивались и приказывали
что невпопад, — как и часто случалось, — то маменька
не противоречили и исполняли по воле батенькиной, хотя бы ко вреду самого откормленного кабана, — конечно,
не без того,
что, забившись к себе
в опочивальню, перецыганят батенькино приказание, пересмеют всякое слово его, но все это шопотом, чтоб никто и
не услышал.
Кроме этого предмета,
чего бы только батенька ни пожелали, ни потребовали, ни приказали, маменька, как законная жена, повиновались, спешили исполнить во всей точности требуемое и приказываемое, даже и
в мыслях
не ворча на батеньку.
— Помилуйте вы меня, Мирон Осипович! Человек вы умный, и умнее вас я
в свой век никого
не знавала и
не видала, а
что ни скажете,
что ни сделаете,
что ни выдумаете, то все это так глупо,
что совершенно надобно удивляться, плюнуть (тут маменька
в самом деле плюнули) и замолчать. — Но они плюнуть плюнули, а замолчать
не замолчали и продолжали
в том же духе.
— С
чего вошло вам
в голову морить бедных детей грамотою глупою и бестолковою? Разве я их на то породила и дала им такое отличное воспитание, чтобы они над книгами исчахли? Образумьтеся, побойтесь бога,
не будьте детоубийцею,
не терзайте безвинно моей утробы!.. — Тут маменька горько заплакали.
— И
не говорите мне: все равно! Вы, конечно, глава; но я же
не раба ваша, а подружие.
В чем другом я вам повинуюся, но
в детях — зась! Знайте: дети
не ваши, а наши. Петрусь на осьмом году, Павлусе
не вступно семь лет, а Трушку (это я)
что еще? — только стукнуло шесть лет. Какое ему ученье? Он без няньки и пробыть
не может. А сколько грамоток истратится, покуда они ваши дурацкие, буки да веди затвердят. Да хотя и выучат
что, так, выросши, забудут.
Батенька призадумалися и начали считать по пальцам наши годы от рождения, коих никогда
в точности
не знали, а прибегли к этому верному средству. И видно,
что маменькин счет был вереи, потому
что они, подумав, почмакав,
чем изъявлялась у них досада, и походив по комнате, сказали,
что мы еще годик погуляем.
Да и шалили же мы и проказничали во весь льготный год! Сколько окон
в людских перебили! сколько у кухарок горшков переколотили! сколько жалоб собиралось на нас за разные пакости! Но маменька запрещали людям доносить батеньке на нас."
Не долго им уже погулять! — говорили они. — Пойдут
в школу, — перестанут. Пусть будет им
чем вспомнить жизнь
в родительском доме".
Пан Кнышевский, кашлянувши несколько раз по обычаю дьячков, сказал:"Вельможные паны и благодетели! Премудрость чтения и писания
не ежедневно дается. Подобает начать оную со дня пророка Наума, первого числа декемвриа месяца. Известно,
что от дней Адама, праотца нашего, как его сын, так и все происшедшие от них народы и языки
не иначе начинали посылать детей
в школу, как на пророка Наума, еже есть первого декемвриа;
в иной же день начало
не умудрит детей. Сие творится во всей вселенной".
Если бы маменькина воля была, они меня
не отдали бы ни
в школу к пану Кнышевскому и никуда
не отпустили бы меня от себя, потому
что им со мною большая утеха была: как посадят меня подле себя, так я готов целый день просидеть,
не вставая с места, и
не проговорить ни слова; сколько б ни пожаловали мне
чего покушать, я все, без упрямства, молча, уберу и опять молчу.
Маменька были такие добрые,
что тут же мне и сказали:"
Не бойся, Трушко, тебя этот цап (козел)
не будет бить,
что бы ты ни делал. Хотя
в десять лет этой поганой грамотки
не выучил, так
не посмеет и пальцем тронуть. Ты же, как ни придешь из школы, то безжалостному тво ему отцу и мне жалуйся,
что тебя крепко
в школе били. Отец спроста будет верить и будет утешаться твоими муками, а я притворно буду жалеть о тебе". Так мы и положили условие с маменькою.
Со стороны маменькиной подобные проводы были нам сначала ежедневно, потом все слабее, слабее: конечно, они уже попривыкли разлучаться с нами, а наконец, и до того доходило,
что когда старшие братья надоедали им своими шалостями, так они, бывало, прикрикнут:"Когда б вас чорт унес
в эту анафемскую школу!"Батенька же были к нам ни се, ни то. Я же, бывши дома, от маменьки
не отходил.
Пан Тимофтей, встретив нас, ввел
в школу, где несколько учеников, из тутошних казацких семейств, твердили свои «стихи» (уроки). Кроме нас, панычей,
в тот же день, на Наума, вступило также несколько учеников. Пан Кнышевский, сделав нам какое-то наставление,
чего мы, как еще неученые,
не могли понять, потому
что он говорил свысока, усадил нас и преподал нам корень, основание и фундамент человеческой мудрости. Аз, буки, веди приказано было выучить до обеда.
"А
что ты мне сделаешь, если я
не выучу?" — подумал я, увидев,
что мне никак
не шли
в голову и странные эти названия, и непонятна была фигура этих кара-кулек.
Время подошло к обеду, и пан Кнышевский спросил нас с уроками. Из нас Петрусь проговорил урок бойко: знал назвать буквы и
в ряд, и
в разбивку; и боком ему поставят и вверх ногами, а он так и дует, и
не ошибается, до того,
что пан Кнышевский возвел очи горе и, положив руку на Петрусину голову, сказал:"Вот дитина!"Павлусь
не достиг до него. Он знал разницу между буквами, но ошибочно называл и относился к любимым им предметам; например, вместо «буки», все говорил «булки» и
не мог иначе назвать.
Немного времени прошло, как гляжу — две служанки от матушки принесли мне всего вдоволь. Кроме обыкновенного обеда
в изобильных порциях, маменька рассудили,"чтобы дитя
не затосковалось", утешить его разными лакомствами.
Чего только
не нанесли мне! Пан Кнышевский по обеде отдыхал и
не приходил
в школу до начала учения; следовательно, я имел время кончить свое дело отличным образом.
Иногда,
не хвастаясь скажу, приходило как будто и желание что-нибудь выучить, но
что же? — бьюсь-бьюсь, твержу-твержу,
не идет
в голову.
Братья уже бойко читали шестопсалмие, а особливо Петруся —
что это за разум был! целый псалом прочтет без запинки, и ни
в одном слове
не поймешь его; как трещотка — тррр! — я же тогда сидел за складами.